Владимир Филиппов – Русские богатыри (страница 27)

С шумом, гиком и волчьим воем чужие озлобленные всадники рассыпались по улицам несчастной деревни. У каждого на тугой тетиве лука приготовлено по стреле, у каждого за поясом по кривой сабле, и каждый ищет хищным взглядом мишень. Вот один подался всем телом вперед, слегка привстав в седле, и выпущенная стрела ушла к цели. Одно мгновенье, и её оперенный конец торчит, покачиваясь, в спине выбранной мишени, опрокидывающейся навзничь. Всадники умели метать стрелы так быстро, что едва успевали доставать их из колчанов. Кто-то вскрикнул, заголосили бабы, торопливые руки захлопывали изнутри домов окна. Дело было плохо.

Монголы, а это были именно они, не щадили ни стариков, ни женщин, ни детей. Убивали всякого, кто попадался на пути. Захваченные врасплох, неодетые, в одних полотняных рубахах мужики выбегали из хат, держа в руках оружие, но большинство из них тут же падали, сражённые меткими стрелами или порубленные кривыми вражескими саблями. О сопротивлении нечего было и говорить. Те, кто не мог сражаться, прятались, спасая свои жизни.

Степняки рассыпались в разные стороны в поисках притаившихся крестьян, искали везде, даже в церкви, а местного священника, дерзнувшего остановить их с крестом в руках, хлестали плетью по спине до тех пор, пока он не упал на окроплённый кровью его паствы снег.

Сотник внимательно следил за тем, чтобы его воины не начали грабеж, не зачистив до конца деревню, азартно лупцуя плетью тех, кто увлёкся поиском лёгкой наживы.

Не везде получалось легко. В одном из домов, выглядевших наиболее богато, с резным крыльцом, тесовой крышей и веселыми петухами на коньке, дали настоящий отпор. Когда к нему подскакал сотник, бой кипел нешуточный. Четверо из его людей уже валялись в снегу, намертво подбитые стрелами. Чтобы не терять воинов, монголы решили просто поджечь избу. От горящих стрел язычки пламени заплясали на крыше сразу в нескольких местах. Понимая, что отсидеться за стенами не удастся, русские решили пробиваться. Уж лучше погибнуть в бою, чем под обломками.

Дверь широко распахнулась, будто от удара ногой, и из ее черного зева, весь в клубах едкого серого дыма, вышел взрослый взъерошенный мужик, прикрытый добротной кольчугой, в руках он крепко держал остро отточенный меч. По ухваткам было видно, что с оружием ему обращаться не впервой. Лицо его было сурово, как на иконе. Собой он прикрывал пару юношей, судя по всему неопытных, но неплохо вооружённых. Монголы встретили их радостным и в то же время угрожающим рёвом. Ощущая численный перевес, они решили окружить их прямо возле крыльца. Мужчина, явно когда-то бывший воином, не испугался, а решительно шагнул прямо навстречу угрозе.

Первая же пара смельчаков, попытавшихся приблизиться к нему, пожалела, оставшись лежать у того же крыльца с рассечёнными головами. Следующему острие меча вошло в живот. Монгол с криком рванулся в сторону, вслед за ним брызнула кровь.

Быстрота его действий превосходила проворство степных воинов, и от неожиданности натиска они в испуге разлетелись в разные стороны, желания оказаться следующим не изъявил никто. Силой этого витязя было не взять, оставалась хитрость. Да, сотнику он был живым и не нужен. Поэтому пока несколько человек, опасливо нападая и тут же пятясь, пытались навязать русскому бой, а другие держали в напряжении прикрывавших ему спину юношей, один из нукеров, подкравшись сзади, метнул в беззащитную спину воина копьё. Оно вошло своим жалом чуть ниже лопатки, пробив кольчугу. Воин упал навзничь, даже не вскрикнув.

На этом всё было окончено, оставалось добить тех, кто остался.

Такие картины можно было наблюдать этой зимой часто. Но случались и исключения, как в этот раз.

Никто из нападавших не углядел, как из деревни выбежал, спотыкаясь и петляя по сугробам, паренёк. Пометался туда-сюда, да и кинулся в лес, надеясь там найти укрытие от врагов. Уж в лес степняки точно не сунутся. Он бежал, шепча пересохшим ртом молитву, в которой просил Господа лишь об одном, чтобы не получить стрелу в спину, и сердце колотилось и подпрыгивало к самому горлу. Каково было его удивление, когда за густой еловой стеной он наткнулся на отряд русских воинов. Это было удивительно после всего, что случилось в Рязани, которую монголы разгромили и уничтожили, где, казалось, уже не осталось никого, кто ещё мог бы держать оружие и сопротивляться врагу. Но это был не сон. Это были настоящие, живые русские воины, которых можно было потрогать, на крупных конях, в бронях и при оружии. Они стояли сейчас перед ним. В это невозможно было поверить! Это было чудо!

Откуда они взялись здесь? И кто были эти люди?

К чудесам это не имело никакого отношения. Всё было гораздо прозаичнее.

…Разговор, который волей или неволей привёл русский отряд к рязанской деревеньке, происходил довольно далеко от этих мест. Он состоялся в Чернигове, в светелке княжеского терема, куда один из рязанских князей Ингварь Ингварович отправился затем, чтобы просить у местного князя помощь против огромной монгольской орды, что стояла на границе и неумолимо угрожала скорым вторжением. Войны не избежать, можно было лишь оттянуть её начало. И пока одни пытались это сделать, другие отправились к соседям. Но уехать за помощью и привести её — вещи часто неравнозначные. С первой частью миссии у Ингваря никаких сложностей не возникло, покинул Рязань он довольно быстро. Да и дальше трудностей не ожидалось. Дадут людей, хорошо, а нет, так веди своих скорым маршем обратно, Родину защищать. Но миссия Ингваря затянулась.

Уж и из Рязани поступили тревожные вести о близкой осаде города, а князь всё тянул с отъездом.

Надо сказать, что Ингварь принадлежал к тому разряду князей, которые использовали всяческие обстоятельства для удовлетворения своих жизненных удовольствий.

Хорошо ему было сейчас в Чернигове, в тереме князя Михаила, спокойно. Удобная постель. Хорошая еда. Молчаливая, исполнительная прислуга. И не было никакого желания возвращаться в Рязань, которую обступили вражеские полчища, где ныне все зыбко, неверно, переменчиво… А здесь… Мерцающий свет лампады в изложне перед византийского письма иконами. Книги в обтянутых кожей твердых переплетах с медными, посеребренными застежками, да тихий потреск свечи. Так уходило время.

А за окном зверел мороз и жалобно выла метель, проносясь над заснеженной землей, словно мир уже исчез, погребенный белыми снегами. И когда князь пугливо взглядывал в холодную тьму, то там ничего нельзя было увидеть — обмерзшие слюдяные оконца почти не пропускали света.

А внизу, за стеной кипела жизнь, шумела дружина. Там шел пир, там звучали заздравные клики, там гремели песнями столы и вино разлилось рекою… Кубки и чары весело гуляли по кругу, а виночерпии сбивались с ног. И все его страхи на фоне этого безудержного веселья казались ему самому смешными.

Но вот вечер начался для князя не лучшим образом. Он терпеть не мог, чтобы его беспокоили во время трапезы. А тут… Только выпил князь чару и готов уже был взяться за другую, запивая мясную уху, заправленную домашними травами, где ложка стоит стоем в густом наваре. А после не торопясь перейти к запеченному в тесте окороку из домашней свиньи и под конец насладиться вялеными фруктами и греческими орехами, заботливой рукой освобожденными от скорлупы и сваренными в меду. Как вдруг послышался неясный шум, заухали половицы под тяжелыми шагами, дверь отворилась, и перед ним, без зова, заполнив собой весь дверной проем, предстал плечистый мужчина.

Князь отнял руку с ложкой ото рта и несколько секунд с изумлением смотрел на пришедшего.

«Началось! — досадуя, помыслил он. — Ежели этот на меня напустится, то дело дрянь».

Однако виду не подал, и вопреки мыслям тонкие губы князя в тщательно выбритой полукругом светлой бороде изобразили подобие улыбки.

Человек, посмевший несвоевременно побеспокоить своего князя, нарушив тем самым его одиночество, был рязанский боярин и воевода его дружины Евпатий Львович по прозванию Коловрат. Роста он был среднего, собою крепок, широк в плечах и с такими буграми мышц на бицепсах и бедрах, которым могли позавидовать другие мужчины. Одно слово, Микула Селянинович — Богатырь!..

Своё яркое прозвище боярин получил не от языческого знака, обозначающего солнцеворот, а за воинское умение биться сразу двумя мечами, создавая вокруг себя выжженное пространство, то бишь круг. Коло — по-славянски было — вращение, ну а врат — сие, значит, круг. Это был человек, который всё, за что бы ни брался, делал старательно и умело. Отсюда и прозвище.

— Прости, что оторвал от трапезы, князь! Я только что получил весть о том, что князь Юрий разбит, а монголы два дня как осадили Рязань, чаял скорее рассказать тебе об этом. Подымай дружину, князь! Надобно нам спешить назад, идём спасать Рязань!

При этих словах кровь отхлынула от лица князя, и улыбка медленно сползала с его физиономии, еда потеряла всякий вкус, и в животе у него стало холодно, как в погребе. Неуютно стало Ингварю от известия, доставленного гонцом из Рязани.

То, что для одного послужило сигналом к немедленному действию, другим было воспринято как команда затаиться и переждать опасность.

Взяв себя в руки, Ингварь вновь принял любезный вид и сказал: