Владимир Фадеев – Возвращение Орла (страница 11)

В растительной же постстадии бывали краткие ренессансы, когда, после нарушения режима капельного орошения (глоток в полчаса), смерть под чёрным сапогом глумящегося божества казалась неизбежной, вдруг появлялся ангел и спасал. И откуда-то притекали немыслимые для растения силы, за краткие минуты, от силы за час-два – зимнее цветение! – в миниатюре воспроизводился параболический кульбит, но чем выше была его амплитуда, тем вероятней приземление уже в ином измерении.

Сейчас ангелом явился Африка, и амплитуда рецидива-ренессанса обещала быть высочайшей.

– В-в-вот э-т-то т-ты, Ж-же-женя, м-м-молодец…

Африка даже умилился – греют добрые дела душу, что и говорить, да и Орёл вдруг увиделся былинным страстотерпцем, этаким новым столпником, гаражником (гараж-то, с учетом стоящей в ней старых жигулей второй модели, потесней любой кельи будет, ведь седан, стакан на багажник не поставишь, и сам – бочком, бочком…), самовольно взвалившим на себя муку битвы с чертями, врагами русского человека, ведь и прошлые святые старцы-иноки ратились со своими бесами в келейках да землянках в одиночку, вызывали их на себя со всех округ, облегчая тем самым другим трудовое житие (и чертей на всех не хватает)… чем не борец?

Умом Африка понимал, что сравненьице не работает, хромовато, но душой полностью принимал равность мученичества, и себя видел, каким-никаким, но участником подвига нового русского страстотерпца, это грело.

– Давай, давай, лечись, – и незаметно перекрестил баночку.

Пока Орликов «поправлялся», Африка рассказал ему про Зотова и про колхоз. Через пятнадцать минут Орликов, разделивший баночку на две дозы, уже не трясся и чуть порозовел.

– В колхоз, в колхоз, правильно, поедем, били-мыли, там воздух.

Было у Женьки опасение, что захочет гаражный узник завернуть за вещами домой, а там могла бы начаться затяжная курвская битва с женой, но Орликов сам замахал руками:

– Ни-и!.. у меня всё тут. – Жены он боялся больше парткома.

Поснимали с гвоздей какие-то шмотки, помог забраться разбалансированному бедолаге в люльку, сверху на него навалил сумки, свой рюкзак, старую гитару.

«До автобуса дотянет, а там уж умереть не дадут…»

– Полетели, били-мыли! – скомандовал из-под бутора ненадолго оживший Орёл.

В гараже у Африки

Тут собрались славные ребята, все любят отечество, искусство, науку и водку – больше ничего не любят!.. Пейте. Господа!..

Г. Помяловский

Вместе с Африкой не пили с утра и два командных красавца, Волков со Скурихиным – Поручик и Капитан. Оба выше среднего, стройные, правильнее бы сказать – ладные, но если красота Поручика как бы фокусировалась в его густых гусарских усах, то безусый Скурихин, Капитан, магнитил женские взгляды в первую очередь шикарными русыми кудрями, а уже как приложение к ним шли и голубые глаза, и исключительно правильные, но при этом живые, не картиночные черты лица. Маркиз Кюстин как будто о нём писал, путешествуя по России ещё сто пятьдесят лед назад: «…Мужчины чисто славянской расы отличаются светлым цветом волос и яркой краской лиц, в особенности же совершенством своего профиля, напоминающего греческие статуи. Их миндалевидные глаза имеют азиатскую форму с северной голубоватой окраской и своеобразное выражение мягкости, грации и лукавства…» (Кюстин, «Россия в 1839 г.»)

Оба выдвигались на своих «антилопах» – Поручик на белой «копейке», раритете семидесятого, первого года выпуска, отец ещё покупал, фронтовик-льготник, а Капитан на 968-м «ушастом», едва подсиненном белом, как глазное яблоко у индийского младенца, семьдесят второго года и после четырёх хозяев «запоре». Машины стояли около париновского гаража, вернее, его отца, старого механика Анисимыча, где проходил сбор команды, а заодно и дегустация, и задницы обоих автомобилистов, как и должно, торчали из-под капота «запора». Поручик, кулибин, кино-фото-вело-мото, ревнитель точности и механического порядка, что-то втолковывал Капитану про отношение к технике, Капитан же, такой фанатичной любовью к технике не отличавшийся, отвечал ему философски-уклончиво:

– Что – машина? Человека Бог создал, и то он постоянно ломается, сбоит, дребезжит и из строя выходит, что ты хочешь от железа? – зная, что этим Поручика только подзадорит и тем самым – по проверенной стройотрядовской комиссарской привычке «инициировать человека» – подтвердит его авторитет в технических вопросах.

Комиссар Скурихин стал Капитаном ещё лет десять назад, когда футбольная команда ядерного отдела выиграла институтский кубок, хотя в футбол, сказать по правде, он играл… ну, не лучше остальных. Просто за ним чувствовалась сила. И он был свой, ядерная кость. Чужого бы не призвали. Вообще, это из серии сказок, в которые не верят даже дети, чтобы в капитаны призвали чужого. Ни-когда. Только своего. Бедный Рюрик! Дети не верят, а целую страну взрослых дядей заставили. Народ, как правило, сам никогда не призовёт и не выберет чужого, потому что ему присущ сильнейший инстинкт свойства, который, собственно, и делает его народом. Правда, есть из этого правила три исключения, одно хуже другого: народ не спросили, народ одурачили и – народ не имеет этого инстинкта, т.е. он уже не народ. В прежние времена работал случай первый, в нынешние демократические – второй, и, так дело пойдёт, не за горами третий.

Но в маленьких командах, до которых никому нет дела, капитан всегда свой.

Капитан окончил МЭИ по специальности «Атомные станции и установки», но главным его институтским опытом было стройотрядовское комиссарство. Он восемь раз ездил в отряды – дважды уже после института, сначала в свой отпуск, который у атомщиков достаточно велик, а потом и вовсе по вызову из МГК ВЛКСМ – и инерция этой увлекательной игры в строителя страны была столь мощна, что и в НИИП он влетел, как на стройплощадку Саянки, сразу присматриваясь, где тут носилки потяжелее. Из комиссара стал Капитаном, с привычными функциями организации вокруг себя активного и справедливого человеческого пространства.

– У Бога забот слишком много, – конечно, Поручик подзадорился и теперь рассуждал с лёгкой менторской ноткой, протирая при этом тряпкой масляный щуп, – ему и за человеком, а их пять миллиардов уже, и за какой-нибудь ящерицей рогатой следить надо, простительно и не поспеть, а у тебя-то всего одна машина, одна, и всё – под рукой – вот тебе карбюратор, вот тебе движок, вот тебе коробка, два десятка гаек и пять шлангов – чему ломаться? Ты, Шура, с этим железом подружись один раз, потому что они железом только прикидываются, это такие маленькие человечки, с которыми надо водиться, будешь с ними водиться – и они будут с тобой водиться, тогда любая машина – вечная. А так и до Дединова сто тридцать километров за тысячу покажутся… Масло! Посмотри, какой низкий уровень… – он покачал головой.

– Низкий, – с рассеянной улыбкой согласился Капитан – нехитрый приём в очередной раз сработал, – главное, что оно есть, – мыслями он сильно впереди всех машин летел туда, на окскую косу, хотя было заметно – что-то полёт этот если и не тормозило, то омрачало.

– Нет, Шура, главное, чтобы оно было в норме, – Поручик зря не говорил – его «копейка» была старше капитанского запора, но и выглядела новее и работала, как часы. Поручиком он, конечно, не был, но в одной из «Космониад» у Семёна пелось: «А у дворца – иль показалось мне – пронзая взглядом всех красавиц света, сидит поручик Волков на коне, усами поправляя эполеты». Вот и стал Серёга Поручиком. К тому же он был всегда достойно спокоен, как и подобает настоящему мастеровому человеку, но женщинам, конечно, в этом виделось достоинство другого рода, и поэтому они его любили сильнее, чем он их (он их тоже очень любил, но они – сильнее), и всё это здорово работало на образ бравого ловеласа-поручика из народного эпоса. Но больше, чем ловеласом он всё же был технарём. Железки свои он одушевлял, любую гайку, мгновенно представляя в её генезисе от шахтёрского отбойника, отколовшего кусок руды в душном забое, до гаечного ключа слесаря, закрепившего её в агрегате. Гайка за это ему открывалась, сочувствовала и слушалась. И сейчас пытался передать свой опыт металлообщения Капитану:

– Ты её не молотком, ты её сначала обхвати…

– Пассатижами? – Капитан был уже «где-то».

– Да что с тобой сегодня? Ведь едем! – Поручик знал, с каким рвением Капитан собирался в этот колхозный заезд, и теперешняя его рассеянность смущала. Внешне, как и все в команде, Поручик вроде бы и не придавал значения фантастическому капитанскому ожиданию, но в глубине души и сам надеялся на так лелеемое и приближаемое Капитаном чудо, тем более, что основания на такие надежды были и у него, как, впрочем, и у каждого из команды – не в такой уж и глубине жила эта надежда…

По правде, настроение у Капитана с утра было паршивенькое – угадал встретиться минут двадцать назад с дозиметристом Крючниковым, тот тоже ехал в колхоз. Жили они в соседних подъездах, надо же было выйти в одну минуту и столкнуться: Крючников с рюкзаком в сторону горки, Капитан с рюкзаком и байдаркой, чисто верблюд, в гараж, то есть навстречу. Не поздоровались – это ладно, плеснули друг на друга брезгливой ненавистью; и жалко, что свою растратил на урода, и крючниковскую отлепить от себя пока не получалось, вот и скручивает.