Владимир Фадеев – Возвращение Орла (страница 13)

Сейчас, вспомнив этот случай в курилке и неприятную встречу около подъезда, эта разнонаправленность открылась ему с такой очевидностью, что он – ей богу! – обрадовался. Как же просто: ненавидеть всё, что препятствует процветанию Родины и при этом любить её, и – ненавидеть это же самое, но только как повод ненавидеть и саму Родину. Несчастные люди, эти крючниковы – жить в стране, которую ненавидишь… Это какой же дискомфорт нужно постоянно испытывать, и откуда брать силы для самой жизни? Или ненависть тоже мощный генератор энергии? Не сохнет ведь Крючников от бессилия, а довольно-таки упитан, и чем хуже дела на одной шестой, тем заливистей его «хи-хи». Ведь русский, говорит по-русски, думает по-русски…Нет, русскость не в языке только. А в чём? Интересно, на семейных застольях он русские песни поёт, или на уголке стола прыскает в кулачок: «Хаз булат из-за острова в степи замерз… ха-ха-ха-хи-хи-хи»?

– Так чем её обхватить?

– Душой… ну, если не душой, всеми своими мозгами.

– Всеми не могу, – Капитан, явно повеселевший от маленького открытия, сейчас слесарской магии учиться не хотел, ему вполне было довольно, что маг – его товарищ, но так как за помощь был благодарен, то просто отшутился, – тебе разве не известно, что человеческие мозги работают пока только на пять процентов?

– Не пока, а уже только на пять. Бог не дурак.

– То есть?

– Шура, ты бы поставил на пятитысячную машину движок за сто и с ресурсом в миллион километров, когда подвеска у неё рассыпается через пятьдесят? И если бы такой движок вдруг с неба свалился, то только как часть тачки, у которой когда-то и общий ресурс был миллион. Ресурс!!! Нет, мозги впрок не даются, бог, конечно, не скупердяй, но и не идиот.

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что если я на складе найду движок с ресурсом в миллион, – постучал Поручик пальцем по капитанскому лбу, – то это будет означать только то, что была и вся тачка, которая шла этот миллион – и резина, и коробка, и подвеска… всё!

– Значит, были мы всё-таки богами!?

– Были… да сплыли.

Поручик снова залез под капот, а Капитан теперь счастливо потянулся, крючниковская слизь, наконец, слетела окончательно, тряхнул кудрями, и, сложив руки рупором, крикнул в тёмный туннель гаражного коридора:

– Были!..

Всё – для него и команды – складывалось пока очень удачно, предчувствия распирали грудь – какие тут гайки!

«На Оку! На косу! На «Орёл» и – обратно к богам! Ехать, ехать!.. Где этот Аркадий…»

А у Ненадышина и Алексеева очень даже пошла.

– Зело! – крякнув и хрустнув огурчиком, сказал Алексеев, в командном обиходе – Семён, хотя и был Юрием Евгеньевичем. Они трое разложились на узеньком верстачке, три огурчика и хлеб выложили прямо на раскрытый журнал, который перед этим читал пришедший вторым за Париновым Семён. Стёкший с огурцов рассол безжалостно промочил бумагу, как специально, абзацы, только что помеченные по полю Семёном огрызком карандаша, которых у него было по штуке в каждом кармане – вдруг мысль или рифма, или вот так пометить в журнале. Под его огурцом было: «Память – понятие само по себе скрепляющее и охранительное. Нет более удобрительной силы для раскрытия и расцвета народных возможностей, нет почвы более плодоносной, чем национальная память, ощутительная, непрерывная связь поколений, живущих с поколениями прошлого и будущего». – Зело!

– Взяло! – поддержал его Николай Николаевич, похожий на Шостаковича очкарик, которого из уважения к его таланту физика так и звали Николай Николаевич, единственного из всей команды своим именем, сказал и сразу начал чихать, без перерыва пять раз. После первой кружки пива он чихал один раз. После первого стакана вина – три. После водки и самогона – пять. После чистого спирта, если приходилось в безводье пить и такой, только хихикал и говорил: чох – сдох. Отчихавшись и вытерев заслезившиеся под очками глаза, подвинул к себе журнал, – Что мы тут промочили? – поднял свой огурчик с другого абзаца, похрустел и прочитал вслух: «Эпоха беспамятства не прошла даром…», конечно, не прошла, никуда она не прошла, по мне, так она только начинается, «мы воспитали поколение людей, которые не восприимчивы к культурно-историческому наследию…» – это про нас что ли? – догматически не только мыслят, но и чувствуют, с начисто отмершим органом, который позволял бы отличить временное от вечного…» Что за журнальчик? – приподнял, – «Наш современник», январь. Кто это так про нас?

– Распутин. «Жертвовать собою ради правды», – Семён был читатель, точнее, с недавнего времени стал («Когда ты, Сеня, читателем стал?» – «Как только стал писателем, сразу»).

– Давай, давай, давай-ка теперь моей, попробуем отличить временное от вечного… я с утра пробовал… не отличил, но понравилась, – полез за своей баклагой Николаич.

– Нам Тимофеич сейчас попробует! – охладил порыв Николая Николаича Жданов, Виночерпий, Винч по-простому. Он справился с прочищающим второе горло кашлем, но быстрый повтор был не в жилу, пить он не стал, но свой огурчик доел, – где этот Аркадий?

– Во, – читал подмоченное и помеченное под своим огурцом Николаич: «Ошибку кормчих, чуть не сбившихся с нужного курса, надо искать не в личных качествах и не в слабой их профессионализации, а в короткой памяти…». Гм… Так, не пойму, кто у него с отмершим органом – мы или кормчие? Запутался твой Распутин. И потом, короткая память – это что, не личное качество? – и захрустел. – Все-таки писатели народ легкомысленный, лирики – не физики, уцепятся за детальку, и ну её обсасывать! А деталька не сама по себе, она часть, изменчивая часть изменчивого целого, – крепкий самогон быстро растёкся по мозговым извилинам и, как обычно, первую команду от них получил язык, – я уж не говорю, что короткая память как раз и есть слабая профессионализация, это очевидно, и обе они – суть личное качество. Может, и хороший человек этот Распутин, но не физик, и поэтому не Распутин, а Запутин, как и все эти твои писарчуки, пустят сейчас всех по ложному следу – длинную память искать в отрыве от личных качеств, славные, мол, вы ребята, только вот память у вас короткая, теперь они организуют длинную память, а вооружатся ей непрофессиональные мерзавцы, они из-под Рюрика говно выскребут и нам на хлеб намажут, вот уж порадуемся… Распутин-перепутин! Память – это и есть главное личное качество, ты есть то, что ты помнишь, – физика быстро понесло – собственно, затем и пили, – состояние любой замкнутой системы и есть сконцентрированная память. Да что – система! Взять, к примеру гамма-излучение, простенький фотончик…

– Рас-путин, два-путин…– оборвал его Виночерпий, знал, если не остановить, Николаич всех утопит в мутном потоке физических ассоциаций – с чего бы ни начинался разговор, он непременно вырулит на физические аналогии и погонит, погонит… так уж были скроены его мозги. – И где этот Аркадий?

– Ну-ка, пьяницы, дайте-ка я пару веников отрежу, а то на берегу одни вётлы, не похлещешься, – Африка встал коленом на журнал с подмоченной памятью и дотянулся до подвешенных под потолком дубовых веников, – приедем на берег – баню сделаю.

– Не режь, на месте свежих приготовим, берёза уже зелёная, эти за дорогу раструсятся.

– И то верно… Но баню – обязательно. Вы думаете, я почему Паринов?

– От Поринова, от порнухи, от блядства твоего несусветного, – у Семёна ответ был готов, знал африканскую неуёмность.

– Дурак ты, Сеня, ничего в жизненной силе не понимаешь, и ещё ругаешься. Если бы от баб, я бы был Бабинов. А мы – Париновы, от пара, от бани. – и спрыгнул назад.

Как только верстак выдержал…

Собственно, ждали только, Аркадия. Уже скоро час, как все были на месте предварительного сбора со своим спиртным и скарбом, спальники, палатки и лодки – резиновый двухместный «Нырок» и байдарка (немецкий RZ, «голубая акула») – привязаны сверху на «копейку», по багажникам и на задние сиденья разложены рюкзаки и расставлены банки и канистры, огромная сковорода и вёдра, рулон ватмана с каким-то плакатом, десяток полуметровых брусков оргстекла и прочий непонятный скарб…

А Аркадия всё не было.

– Надо к нему заезжать. – Семён, как никто знал друга Аркадия, ещё школьного одноклассника, он, собственно, и назвал Аркадия Аркадием: десять лет назад сермяжный язык Ощепкова (Аркадия) так часто не поспевал за заклубившимися вдруг в его душе разноцветными полудетскими переживаниями, что попытки высказаться неизбежно приводили к конфузу. «Не говори красиво, друг Аркадий!» – осаживал его ставший так же вдруг начитанным Семён, и происходило это так часто, что имечко и приклеилось. – Напоролся, небось, у него же вчера день рождения был, никого не звал, а сам-то, поди, пил, пока гнал, и спит теперь, гадюка.

– Матюкнуть его от души, проснётся, – подал из запорожского брюха Поручик.

– Нет, Аркадию можно только на честность его надавить.

– Ну, так надави.

Семён высмотрел на верстаке, что был вместо стола, солёное огуречное семечко и, показно дурачась, принялся давить его большим пальцем.

Аркадий

Симпатичный шалопай – да это почти господствующий тип у русских.

В. Розанов

Чтобы убедиться, в какой степени дух человеческий неизбежно подчиняется неотразимому влиянию языка во всем, что касается сверхъестественных и отвлеченных представлений, следует читать Веды.