Владимир Еркович – Тараканы! С восклицательным знаком на конце. 30 лет в панк-роке вопреки всему (страница 18)
– Параллельно с тем, как мы налаживали дела в группе, в моей личной жизни происходили драматические события, – вспоминает Дмитрий Спирин. – По возвращении из тюрьмы я вновь стал встречаться с Катей, которая была со мной, когда нас приняли менты в Питере. Но если я вскоре перестал быть наркоманом, то она, наоборот, сделалась наркоманкой еще сильнее. Я, естественно, был дико против и вообще наивно полагал, что все, кто употребляет наркотики, сами хотят перестать употреблять, но не могут, и надо им помочь. Ее зависимость меня очень напрягала, и я старался всячески этому препятствовать. А Катя, поняв это, стала активно шифроваться не только от своих родителей, у которых мы с ней жили, но и от меня.
Катя не хотела расставаться с Димой, но и завязывать с наркотиками тоже не собиралась. Она выбрала путь, на который встают почти все наркоманы. Постоянное вранье. Она делала честные глаза, говорила, что искренне хочет завязать, и даже согласилась пойти лечиться к доктору Коштоньянцу, но после двух-трех приемов ходить туда перестала. Говорила, что идет к наркологу, а сама отправлялась на Лубянку за очередной дозой.
– Когда я об этом узнал, то она стала гнать, что Ашот Людвигович ее харассил, – продолжает Спирин. – Домогался до ее женских прелестей, чего представить было просто невозможно. Несколько раз доходило до крайности, когда она возвращалась домой поздно ночью грязная, избитая и пахнущая «стоматологией» (это явный признак употребления, который нельзя скрыть). Что с ней происходило и кто ее бил, было совершенно непонятно. Таких адских моментов было очень много. Бывало, что я находил ее в подъезде в отключке с иглой, торчащей из руки. Меня это сводило с ума. В какой-то момент, дойдя до отчаяния, я сказал, что если она не завяжет, то я все расскажу ее родителям. Это был запрещенный прием, но у меня уже не оставалось вариантов.
Диме все-таки пришлось сдать Катю родителям. После того как девушка пропала на несколько дней, ее родители уже и сами переполошились. Дима сказал, что догадывается, где она может быть. Скорее всего, Катя отправилась к своему бывшему парню, активному наркоману, и искать ее нужно там. Он объяснил, что их дочь зависима, и ее надо спасать. Как уже говорилось, Катин папа занимал очень высокий пост в министерстве атомной энергетики, и ее семья жила очень обеспеченно. Большая квартира, несколько машин и неограниченные карманные деньги для дочери. Возможно, такое изобилие ее и сгубило.
– Мы приехали на эту хату, я выманил ее за дверь поговорить, и мы с батей силой потащили Катю в лифт, – вспоминает Дмитрий. – Выбежал этот кореш, его сумасшедшая бабушка, все орут. Стоит крик, мат и какой-то невообразимый трэш. Катя лягается, плюется, кусается и проклинает меня последними словами. Это и понятно, я же ее «предал», привел родаков в логово кайфа и, возможно, разврата.
В течение следующих недель родители пытались применять разные методы для лечения дочери. От вызова нарколога по объявлениям в газете «Из рук в руки», до народных методов снятия аддикции. В итоге ее пристроили в кремлевскую «Центральную клиническую больницу», которая была и остается крайне мажорным заведением. Наркологички там нет, но, видимо, Катю поместили в какое-то другое отделение, в частном порядке договорившись лечить ее от наркозависимости.
– При этом ее родители мне сказали, что Катя больше не хочет меня видеть, – продолжает Дмитрий Спирин. – Я не должен появляться в ее жизни, звонить, интересоваться ее делами и все в этом духе. И я сразу почувствовал, как они ко мне охладели. Из классного парня Димы-Димочки я превратился для них в мудака, от которого надо поскорее избавиться. Для меня это была серьезная травма. Это же я открыл им глаза на проблему и вернул дочь в семью! Я боролся за нее, а тут мне такое говорят! Сейчас я уже понимаю, что, скорее всего, это был результат некоего торга между ними. Катя действительно была на меня обижена и могла согласиться лечь в больницу только при условии, что родаки сделают все от них зависящее, чтобы я ее больше никогда не увидел. А родители были вынуждены принять сделку, но мне раскрывать условия не могли. В ответ я закатил им дикую истерику, с матом, криками, слезами и соплями. Объяснил им, что они твари и фашисты, раз так поступают со мной. Следующие несколько месяцев я дико страдал. Я был влюблен, моя девушка где-то существовала, но я не знал, что с ней. Мне ничего не говорили про больницу. Для меня она просто пропала.
Несмотря на личные драмы в жизни нового вокалиста, группа «Четыре таракана» начала подниматься из небытия, в котором вынужденно пребывала последний год с лишним. Сложился состав музыкантов, и, что важно, пошла творческая работа. Спирин с Родионовым регулярно собирались дома у гитариста и придумывали новые песни, а потом репетировали уже полным составом. Тексты для нового материала делались полностью на английском языке.
Второй причиной, удерживающей от сочинения на русском языке, была боязнь оказаться похожими на русский говнопанк, от которого они старались максимально дистанцироваться. Песни про блевотину, говно и помойные приколы, равно как и лирика в стиле «Гражданской обороны», их не бодрили. Хотя они на первом альбоме уже и так ходили по краю с песнями «Мне плохо с утра» и «Под потными обоями».
С лирикой им помогала Аня Сенкевич из группы «Сенкевич International», которая уже писала англоязычные тексты группе «Ногу Свело!» и согласилась выручить ребят. Кстати, сейчас Анина дочка Арина Андреева является участницей модной группы «Комсомольск». Они накидывали ей тезисами смыслы, которые хотели бы изобразить в песне, а Аня, слушая трек, уже сочиняла англоязычный текст с учетом пожелания заказчиков. Делала она это абсолютно бесплатно, из любви к искусству. После нескольких месяцев чуваки почувствовали себя в силах записать на студии второй альбом из песен, ранее сочиненных с Петуховым, и нового материала, придуманного после прихода Родионова.
Время шло, а финансовая стабильность в жизни парней все не наступала, поэтому для записи они выбрали едва ли не самый бюджетный вариант из возможных. Сейчас студийное время в столице стоит двадцать-тридцать долларов за час, тогда брали в среднем пять баксов, но чуваки смогли найти вариант за три доллара США. Это была небольшая студия в подмосковном городке Внуково, куда они ежедневно ездили на маршрутке. Помогла найти это место Лана Ельчанинова, которая за некоторое время до этого привлекла Спирина в качестве бэк-вокалиста к записи альбома культовой питерской группы «Автоматические удовлетворители». «АУ» писались как раз во Внуково.
Первый сюрприз внуковской студии заключался в том, что барабаны снимались не микрофонами, а электронными триггерами, выдавая в итоге не живой звук, а сэмплированный «тыщ». По сути, так можно было и на драм-машине партию забить.
– У меня дома сейчас организована простенькая студия, – рассказывает Владимир Родионов, гитарист группы «Четыре таракана», – но по сравнению с теми условиями – это Abbey Road. Там все было очень бедно. Бас писали чуть ли не в линию, а еще местный звукорежиссер настаивал, чтобы при записи гитарист выходил из комнаты, иначе гитара будет свистеть. Через пару лет я уже специально вставал в метре от комбика, чтобы она громче свистела, а тогда мы не знали таких приемов и думали, что он прав. В итоге получился слишком чистый звук. Но самое страшное было не в этом. Вроде бы мы долго репетировали, но на студии выяснилось, что группы вообще нет, а есть только мы с Сидом, которые придумывали эти песни на кухне. Вот что мы наиграли, то и готово. Барабанщик не может сыграть четырех тактов, не сбившись, а басист просто профнепригоден. На репетициях в шуме мы толком не могли слышать, что Пэп играет, но в студии это все вылезло.
Студийная сессия началась сразу весело. Владимир Родионов принес свою гитару, поставил ее возле стеночки, но в какой-то момент она упала на пол, и у нее отлетела голова грифа. В итоге он записывался на гитаре, одолженной у приятеля из Давыдково. Это был родной американский Fender Stratocaster. Очень хороший инструмент, но не самый подходящий для исполнения панк-рока. Партию бас-гитары тоже прописывал Родионов.
– Когда я пришел в группу, то сразу заметил, что Пэп находился на некотором приниженном положении, и с ним особенно не считались, – продолжает Владимир. – К тому же играл он действительно неважно. Сначала Сид попробовал записать партии бас-гитары, но у него получалось не намного лучше Пэпа. В итоге и гитару, и бас писал я.
– Сид вообще не мог ничего записать, – рассказывает Денис Рубанов. – Он целый день простоял у микрофона и не смог спеть ни одной песни. Потом он говорил, что не подходит для этой роли, лучше не тратить деньги и найти другого вокалиста. Но я его подбадривал: «Ты сможешь! Соберись! Ты отличный фронтмен!» И в итоге он записался.
– Я не припомню каких-то катастрофических проблем с записью вокала, – продолжает Владимир Родионов. – Но вот с барабанами мы действительно намаялись. Мы со звукачом потом несколько смен склеивали партию ударных. Буквально по кусочкам. Для меня это была первая запись в студии, и я получил хороший опыт, но это был настоящий ад. И когда Рубанов говорит, что он записал барабаны на этом альбоме, я всегда посмеиваюсь. Потому что он настолько неровно играл, что там в итоге все склеено из фрагментов. От игры Рубана практически ничего не осталось.