Владимир Ераносян – Фустанелла (страница 13)

Но кто знал, что они увидятся так скоро?! И при таких неприглядных обстоятельствах… И что он на этой встрече не будет сверкать выправкой, обмундированием и заслуженными в боях наградами, а будет выглядеть унылым и растрепанным попрошайкой, которых полно на паперти любого храма Ханьи или Ретимно.

Нет, он не стал дезертиром, оставаясь верным присяге до самого конца своей краткосрочной службы и несмотря на то, что англичане не взяли его на борт, чтобы переправить вместе с остатками дивизии в Египет.

Командир тяжело вздохнул, смачно плюнул в Ливийское море и объявил о роспуске подразделения прямо на берегу. И пошел, куда глаза глядят. Так и сказал: «Идите! По домам! Я умываю руки! И не несу за вас отныне никакой ответственности…»

Легко сказать, а идти в действительности было некуда, ведь кругом шныряли на мотоциклах немцы с горжетами на цепях. Они отбирали ценности и скот у селян, опустошали мельничные амбары и изымали бурдюки с вином и маслом на нужды великого рейха, обещая в скором времени компенсировать экспроприацию оккупационными марками, как во Франции…

Адонис решил хоть немного переждать с такими же, как он сам, брошенными на произвол судьбы солдатами с карабинами прошлого века, к которым даже не было патронов.

Он знал эти места лучше всех, поэтому повел братьев по несчастью к пресноводному озеру Курна. Там они разбили примитивный лагерь в оливковой роще, охотились и купались, разглядывая красноухих черепах, словно не было в пятидесяти километрах оттуда настоящей войны.

Потом в небе появились фашистские самолеты и сбросили на лагерь пару бомб, лишив жизни нескольких ребят, тех, что решили погреться на весеннем солнышке. Пришлось искать более безопасное место. В развалах гор у водопада. Там добыть себе пищу стало намного сложнее. Дошло до того, что Адонис собирал каштаны и орехи, чтобы хоть как-то утолить голод.

Безвыходное положение привело его туда, где можно было столкнуться с немецкими жандармами, на побережье Ливийского моря. Он надеялся раздобыть пропитание с помощью своего знакомого рыбака. Здесь оккупационные власти установили вышки с прожекторами, но Адонис быстро смекнул, что сможет их обойти, укрываясь в расщелинах. Так он добрался до деревни Лутро, а там нашел старика Агапайоса.

Старик возился со снастями в своей убогой халупе на берегу. Адонис поздоровался с ним из укрытия. Старик не сразу заметил парня, подумав, что настолько стар, что уши не могут отличить шум прибрежных волн от голоса человека. Адонису пришлось усилить свой голос – не помогало. Тогда он, забыв о всякой предосторожности, подошел к рыбаку и дернул за сеть, чуть не вырвав ее из рук Агапайоса.

– А, парень, это ты, а то я уж думал, что мое одиночество довело меня до разговора с ветром и спора с морем, – обрадовался он неожиданной встрече с молодым приятелем. В последний раз он видел его, когда на острове царила идиллия, война казалась далекой, англичане не сбрасывали людей с обрыва, а немцы не строили сторожевые башни и не рушили маяки. – Опять пожаловал за рыбой?

– Да, только теперь мне ее нужно много, – признался несостоявшийся эвзон.

– Насколько много?

– Чтобы накормить двадцать человек.

– Если мы выйдем в море, то можем нарваться на патрульный катер, – покачал головой старик. – Здесь полно итальянцев. Они все время появляются из ниоткуда и задают вопросы. Но сперва забирают улов.

– Я все же рискну, если ты одолжишь мне свою лодку. – Адонис был полон решимости выйти в море. – Я отплачу тебе частью.

– Думаю, это будет твоя последняя рыбалка, пойдем в дом.

Адонис последовал за стариком. Оказавшись в перекошенной хибаре, парень удивился порядку внутри. Все предметы были аккуратно сложены, посуда вымыта, кровать заправлена. Но самое большое удивление вызвало другое. На вешалке Адонис обнаружил красный фарион с кисточкой. Это был тот самый головной убор. Шапка эвзона. Его берет, который он подарил Линосу.

– Откуда у вас это? – спросил Адонис.

– Парня сбросили со скалы, – ответил старик. – Он разбился насмерть. Я похоронил его на деревенском кладбище. Даже не знаю, как его звали.

– Линос. Его звали Линос. Он был моим другом. А кто столкнул его? Кто его убил?

– Не немцы, англичанин. Рыжий, как ржавчина на моторном винте.

– Эта сволочь, сэр Том…

– Бестия. Хладнокровный ублюдок. Погубил такого юнца. И бросил монету в море после совершенного злодеяния. Наверное, на память. Чтобы вернуться. Видно, нравится убивать греков, которые не могут за себя постоять. А я… Отсиделся за камнем, пока негодяй не исчез. И вылез за полночь, словно никогда и не был храбрецом. Вот эта монета. Как думаешь, много за нее можно купить еды?

– Достаточно, чтобы накормить нас всех, – ответил Адонис.

– Ну так возьми ее и купи рыбы и хлеба в городе. А у меня возьми рис. Вон целый мешок. Выменял в прошлом году на сплетенную собственноручно сеть.

После встречи с рыбаком Адонис решил пробираться к своим во что бы то ни стало. Он думал о матери, которая не справилась бы одна с такой обузой, как его старший брат-калека Димитрис да окончательно ослепший отец.

На горной тропе, возвращаясь домой, Адонис встретил партизан Лефтериса, другого командира, не эвакуировавшегося в Египет. Так он оказался в отряде.

Кого только не было среди партизан. Даже русские. Как они здесь оказались, волновало его меньше всего. Раз на Крите обитало столько англичан, наличие нескольких русских не выходило за рамки понимания грека. Удивило другое: здесь, в партизанском лагере, находилась та, кого он вожделел увидеть каждую ночь, о которой не забывал ни на мгновение, которая всегда стояла перед глазами. Катерина была здесь.

А вот она не сразу заметила Адониса. От партизан он узнал, что произошло в деревне, а также о том, что случилось с кириосом Ксенофонтом, отцом Катерины. Он никогда не отличался красноречием и не мог подобрать слова утешения, к тому же он обладал информацией, которая могла сломить ее окончательно. Поэтому он и не подходил так долго.

– Адонис, – ответила девушка, – ты?

Она смотрела на односельчанина отрешенно, словно сквозь него, ее глаза будто остекленели, а голос стал монотонным, утратив живость и эмоции, присущие раньше первой красавице всей округи. «Прядь, седая прядь…» – заметил Адонис, но не произнес это вслух.

– Я…

– Постарела?

– Нет, что ты… Ты прекрасна. Как всегда. Ты – самая красивая в деревне. И в нашей, и в вашей. Да и в Ханье не встречал никого краше. – Сделав неловкий комплемент, Адонис поймал себя на мысли, что нет ничего глупее, чем осыпать комплиментами девушку, испытавшую такое горе. Не придумав более ничего путного, он застыл как безмолвный истукан и очень обрадовался раздавшемуся вдалеке голосу Лефтериса, назначившего общий сбор.

Адонис посчитал себя спасенным, наскоро попрощался и выбежал из сырой свежевыкопанной землянки. Не пришлось выражать соболезнования, а главное – на неопределенное время было отсрочено страшное известие, даже от мысли о произнесении которого его бросало в дрожь.

…Настала ночь. Русские стояли в дозоре согласно графику, установленному Лефтерисом по справедливости. Все опасались рейда карателей. Во всяком случае, фашистские самолеты все утро и день кружили над ущельем. Мало ли, может, кого и заметили с неба.

Адонис не мог уснуть. До смены караулов оставалось еще два часа. Время отдыха часовых не компенсируется с учетом их душевных переживаний. Он думал о Катерине и той информации, которая могла ее доконать.

Кто-то из парней раскупорил флягу и запахло спиртным.

– Хлебни, эвзон, – предложил он.

– Не жалко ракии? – не отказался Адонис. – Где раздобыл?

– Мы же не спрашивали тебя, откуда ты стащил столько риса… Пей сколько влезет. Нам целый бурдюк достался – общипали одного предателя.

– А как вы поняли, что он предатель?

– А он и не понял! – засмеялся еще один весельчак, напросившийся в компанию. – Зашел в первую попавшуюся хижину, напугал всех до смерти, попросил чего-нибудь пожевать. Так ему вынесли ракии. А он вместо благодарности окрестил всех предателями за то, что отказались снабжать партизан продовольствием. Но ракию при этом унес.

– Им бы самим выжить… – подытожил Адонис. – Какие ж они предатели…

– Ты пей, не думай! – вставил веское слово организатор попойки. – Пока Лефтерис дрыхнет. Проснется – выдует все сам, в одиночку.

– Он что – пьяница? – не поверил Адонис.

– А кто ж еще, раз под пулями не гнется. А русские, думаешь, без водки такие храбрые? – выдал весельчак.

– Не мели чушь, Лефтерис – непьющий, – усомнился разливающий. – Иначе он бы освободил меня от несения вахты за такое-то богатство.

Спустя час Адонис напился до чертиков. До такой степени – впервые в жизни. Он принял решение отправиться-таки в землянку к Катерине, разбудить ее и выдать все как на духу. Страшная правда все же лучше неведения. Пусть узнает ее, какой бы она ни была.

Он подставит плечо сироте. Ведь она – сестра его лучшего друга! Он не даст ее в обиду. Теперь он – ее единственная опора! И для нее, и для своей матери, для слепого отца и Димитриса – единственная надежда! Он сможет прокормить всех. Позаботится о каждом. Ведь больше некому.

В землянке горела свеча. Ее тусклый свет отразился на лице вошедшего эвзона. Катерина проснулась, ведь ее сон всегда был чутким.