Владимир Дружинин – Державы Российской посол (страница 66)

— Мало ему Карл насолил?

— Насолил, Петр Алексеич, да ведь войско, посуди-ка, один дым, звон да топот. А казна плачет. На свое коронование, веришь, пять миллионов талеров извел, не моргнув, не почесавшись.

Фридрих рад бы выпроводить шведов, засевших в Померании, рад бы своими силами отобрать у ник город Эльбинг — важный балтийский порт в соседстве с Данцигом. Уповает на русских. Понятно, царским войскам через Пруссию дорога свободна.

У датского Фридриха решимости больше, — обещался через своего министра не только обороняться от шведов, но и ударить с царем совместно. Датчане высадятся в Сконии — южной шведской провинции, а Россия двинет войска по суше, от карел.

И тем уж всеконечно Карл приведен будет к миру. К миру, коего царь и подданные его жаждут паче всех побед на поле брани.

В подвале замка отомкнули еще одну бочку бургундского, дабы новорожденный альянс подобающе спрыснуть. Потом прусский король пригласил царя беседовать сепаратно.

Предмет беседы, как известил Бориса Вартенберг, — Курляндия, немецкое герцогство возле Риги, почитай у самых ее врат.

Немудрено — Фридрих прусский имеет виды на Курляндию. Страна с копейку, но хлебная и флотом до разорения обладала внушительным, а море в той стороне почти не замерзает.

Что ж, послушаем…

Пруссак начал с того, что еще раз поздравил, — Московия-де после Полтавы возвысилась необычайно и вошла, как сказал Лейбниц, в концерт мощных европейских держав.

— Дай бог доброй нам музыки, — ответил Петр.

Он сидел откинувшись, в расстегнутом кафтане. Истопники, отгоняя осеннюю сырость, перестарались — громадный зев камина опалял, словно дракон огнедышащий.

— Мой племянник, герцог Курляндии, — сказал король, — просил высказать и свою радость по поводу ваших успехов.

— И мечтает занять престол предков, — нетерпеливо вставил Вартенберг.

Многословие короля раздражало его, тем более сейчас, в гостиной, превращенной в пекло.

— Превратности войны, — продолжал Фридрих, как бы не расслышав министра, — обрекли герцога на изгнание, но не погасили в нем тягу к своей родине. К своему наследственному достоянию, — прибавил король и отер взмокший лоб.

— Мы в том не препятствуем, — отозвался Петр.

Возле него хлопотал растерянный камердинер. Царь слизнул с ложки крема и потребовал соленого. Гороха ему, гороха, которым ремесленники заедают пиво!

— Курляндия уже седьмой год без монарха. Через несколько месяцев мой племянник достигнет совершеннолетия.

Вартенберг скрипит креслом, но более не вмешивается. Король не умолкнет, пока не израсходует все припасенные фразы — отточенные, украшенные по моде французскими словами.

— Герцог питает надежду, что царь, победитель шведов, поддержит его законные права… Не сосчитать, сколько бедствий пало на злополучного юношу.

И Фридрих сверкнул перстнями, воздев пальцы-коротышки, изобразил сдержанное соболезнование.

«Ловок, — подумал Куракин. — Пустил в ход племянника. Не укусить иначе от курляндского пирога. Не купить и силой не взять».

— Честь и место герцогу, — кивнул Петр. — Возьмем Ригу, тотчас уйдем из Курляндии.

Брошено было вскользь, однако тоном, не допускающим сомнений. Прусские министры переглянулись. «Погодите, — сказал им Борис мысленно, — еще не то услышите!»

— А мы ему герцогиню подыщем, — произнес царь, кинул в рот горошину и смачно разжевал. — Любую из моих племянниц посватаем.

Впечатления неожиданного это не вызвало, — верно, сей демарш царя двором предусмотрен. Король не колеблясь поблагодарил за честь и похвалил благонравного, хорошо воспитанного герцога. И одобрил намерение царя сблизиться с домами Европы посредством брачных уз.

Вартенберг не вытерпел.

— Герцога ожидают руины, — сказал он деловито, обратившись к царю. — Он не найдет ни одной крепости, способной в случае нужды сражаться.

Скуповаты союзники… Второй Версаль отгрохали под Берлином, а племяннику денег жалеют на починку фортеций. Деньги наши и кровь наша… Извольте московиты защищать Курляндию, воевать в Померании, гнать шведов со всех германских земель!

Так оно и есть, — король всецело вверяет герцога царской милости.

— Фрицци не желает иного, как назвать себя вашим сыном. Фрицци, мой маленький подлиза, — и голос Фридриха дрогнул от нежности. — Он так умильно выпрашивал у меня конфетку.

Колени короля сжимают царскую шпагу. Тяжелая, длинная, она бьет по ногам, волочится по полу, но король носит ее терпеливо. Сейчас он ласково оглаживает золоченую рукоятку.

— Ах, ведь герцог помнит вас, брат мой! Помнит, как вы играли с ним и обещали дать в жены русскую принцессу. Поистине, устами монарха глаголет провидение.

Вартенберг и Куракин обменялись за спиной короля улыбками. Герцогу не было пяти лет, когда царь посетил с великим посольством Митаву.

— Будет свадьба, будет и приданое невесте, — сказал Петр. — Дело за женихом. Пускай напишет мне. А то выходит, без меня меня женили, я на мельнице был.

Пословицу царь произнес по-русски, и Борис, поймав его взгляд, перевел. Собрание вежливо посмеялось.

Петр рубанул рукой по колену, встал.

В опочивальню вела витая лестница из каменных глыб, — ступени аршинной высоты. Царь был весел, подталкивал Бориса, запыхавшегося на крутизне.

— Гляди, вторая свадьба наклевалась! Детей будем крестить, а?.. Мать честная, портреты с царевен, кажись, не списаны! Дикие мы, Мышелов. Которую же ему?

Пухлая, разбитная Катерина и неуклюжая, неприветливая Анна… Борис видел царских племянниц мельком и к тому же давно.

— Герцог, поди, на приданое зарится… Шведы шибко напакостили. Митава городок недурной, да что от него уцелело? Смекнем, во что репарацион вскочит. Флот герцогский, поди, сгинул, а ведь знатные стояли фрегаты. Проверим…

Все едино маршрут Главной квартиры лежит через земли пруссов, тихого лесного племени, — в Курляндию, к войскам.

2

— Я шпион, — сказал незнакомец.

Огонек свечи выхватил его из сумерек. Жемчужно блеснули зубы, — он смеется. Разумеется, это шутка. На его щеке черное пятнышко. Пламя колеблется, пятнышко словно живое. Свечу держит Борис, держит крепко, судорожно. Капля воска обожгла пальцы.

— Кто вы? — повторил Борис. — Как вы сюда попали?

Двери заперты, Борис уже начал раздеваться, чтобы лечь спать, как услышал шорох, шаги.

— Пожалуйста! Я покажу, как попал.

Незнакомец открыл книжный шкаф, пошарил в глубине. Шкаф повернулся, встал к Борису торцом. Очертился квадрат тьмы.

— Постойте! — крикнул Борис.

Ему вдруг вообразилось, что незнакомец ухнет туда, скроется бог весть в каких закоулках обширного, полуразрушенного митавского замка. Или под ним, в недрах острова, в подземном коридоре, который, как говорят, выводит к некоему причалу, скрытому под обрывом.

— Ага, признайтесь! — забавлялся незнакомец. — Вы поверили, что я шпион.

Он выговаривает слова старательно, чересчур старательно для немца. По виду дворянин. На кружевную сорочку накинут халат из переливчатого бархата, подбитый чем-то против ноябрьской стужи, гуляющей в покоях. Еще мушку прилепил, — аксессуар обычно женский. И как только сумел сохранить столь модный фасон среди ободранных стен, унылого курляндского запустения.

— Вы не немец?

— Я француз, майн герр. А вы, если я не обознался в проклятых потемках, князь Куракин.

— Совершенно верно, монсеньер.

— Но я действительно шпион, мой принц. Шпион его светлости герцога Фридриха-Вильгельма.

Слово это, на французском, как бы утратило зловещее свое значение.

— Видите, я узнал вас. Наблюдать, оставаясь невидимым, — такова ведь моя обязанность. Шпион, шпион… Меня дважды хотели расстрелять.

Так-таки шпион… Он вскидывал голову и словно подбрасывал в воздух сие звание. И наслаждался эффектом. Удивителен французский язык, — он переносит в иную сферу, где легче поверить в самое необыкновенное.

— Не трудитесь, мой принц, заряжать пистолет. Скажите фельдмаршалу Шере… Шер… О, тысяча чертей, до чего сложны ваши русские имена! Впрочем, если угодно, я готов удовлетворить и ваше любопытство.

— Что же сказать Шереметеву? — спросил Борис.

На руке застывал горячий ручеек воска.

— Вы встретили маркиза Сен-Поля, вот и все. Этого будет достаточно. Прошу вас!