Владимир Дружинин – Державы Российской посол (страница 68)

Мать Фридриха-Вильгельма и отчим, маркграф бранденбург-байрейтский, устраивали в то лето бал за балом. «Крючок Кеттлеров действует ловко», — шептали остроумцы, имея в виду эмблему курляндской династии — нечто напоминающее обломок багра.

«Пригласи принцессу фон Вольфенбюттель», — сказала сестра Элеонора. «Она скучает», — тянула просительно сестра Амалия. Покладистый Фрицци послушался.

Нет, Шарлотта не поразила его ни красотой Дианы, ни лучистой прелестью Авроры. Высокая, тощая, с оспинами на щеках… Взглянула неприветливо, в ответ на поклон присела в равнодушном книксене, без улыбки.

Он не выучил новейших па, и она строго поправляла его. Без улыбки, резко сводя густо-черные брови. Держалась как старшая, хотя ей тогда не исполнилось четырнадцати. Смутившись, он наступал ей на ноги.

Загадочная принцесса, непохожая на хохотушек-сестер… На следующем балу он пустился искать ее в толпе, танцевал с ней, гулял в саду. В отблесках фейерверка ее черты волшебно менялись. Он говорил без устали.

«Ты страшно важничал», — укоряла потом сестра Элеонора.

Он издевался над подрезанными кустиками, над бедной, скованной природой и восхвалял прелести тропиков. Разошелся, сказал, что намерен отправиться туда, добывать колонии, отнятые неправдой.

— Там же дикари, — поморщилась Шарлотта. — Они ходят голые. Фу, мерзость!

Но эти люди зато честны, искренни. А путешествия, опасные приключения у него в крови. В числе его предков — герои крестовых походов. Один рыцарь привез из дальних стран ручного льва, покорного как собачонка.

— Мой дедушка, — сказала Шарлотта, — пишет рыцарские романы.

Он не мог не похвалиться. Скоро выйдет в свет его книга. Типографщику уже заплачено. Это не роман, не выдумки. «Бранденбургский пантеон» — труд исторический, извлечения из старых хроник.

— Мы, Кеттлеры, слились с бранденбуржцами, — объяснял он с жаром. — С тысячелетним славным родом… Граф Фердинанд разгромил колоссальное войско аваров…

Шарлотта вдруг рассмеялась.

— Вы должны познакомиться с моим дедушкой Антоном Ульрихом. Непременно!

Амалии она сказала:

— Он вбивал мне в голову каких-то аваров. Он что — всегда у вас такой?

Элеонора пожурила сестру и принялась утешать Фрицци. Шарлотта пошутила. У нее злой язычок, но доброе сердце. Фрицци старался поверить.

С мыслями о суровой принцессе он вернулся осенью в Эрланген и облегчил свою душу перед маркграфом Кристианом.

Мраморный, в римской тоге, он стоит в замковом саду, на площадке, затененной деревьями. Истинный рыцарь, настоящий суверен. Не боялся ни короля, ни папы, даровал приют еретикам-гугенотам, бежавшим из Франции.

Это укромное место в саду облюбовано герцогом для мечтаний и размышлений.

Прелестное дитя! Не ведаешь ты муки

И слез, пролитых в тишине ночной.

О, сжалься! Дай доверчиво мне руку!

Или умолкну я под крышкой гробовой.

Выплеснулось на бумагу сразу… Правда, рифма хромала. И написал он по-немецки, а Шарлотта говорила — немецкий язык в Вольфенбюттеле звучит только в казармах. Поэтому он не послал свое признание.

«Бранденбургский пантеон» был отправлен в сумке курьера, с пылкой надписью на заглавном листе. Шарлотта сдержанно поблагодарила.

«Она думает о тебе, — писала Элеонора. — Она из тех натур, которые не умеют выразить свои чувства и хранят их глубоко внутри».

Вот уже год, как Шарлотта в письмах сестры не упоминается. Ударом хлыста была последняя весть о жестокой принцессе, — «мы пили с ней кофе за твое здоровье». Только-то! Значит, больше нечего было сказать, при всем желании…

Оглядываясь на себя прежнего, легковерного, Фридрих-Вильгельм скорбно усмехается. Милая сестрица попросту сочинила трогательный роман. Прочь иллюзии! Его удел — любовь безответная, безысходная.

Все громче, все уверенней говорят, что Шарлотту отдадут в жены царскому сыну. Где же ему, герцогу без земли, изгнаннику, тягаться с наследником трона Московии! Покорись, любовь, спрячься в израненном сердце!

Ах, плачу я, и плачет вся природа,

Бессильная, увы, лечить мои невзгоды.

Низкое осеннее небо накрыло Эрланген. Туи в замковом саду почти черны. На шлеме маркграфа примостился одинокий, мокрый голубь.

— Слезы недостойны рыцаря, — слышится герцогу.

Учитель Сен-Поль, насмешник, не поверил бы, — в памятнике заключена особая, таинственная душа. Миф о мраморной Галатее, пробужденной к жизни, имеет основу. Сейчас во взоре маркграфа — грустный упрек. И стихотворная жалоба осталась неоконченной.

Потомок обнаружит в архиве курляндских герцогов десятки поэтических опусов Фридриха-Вильгельма. Публиковать их он не решился, — возможно, уступив насмешнику Сен-Полю. Шарлотта уподобляется неприступной крепости, гранитной скале, цветку, содержащему сладкий яд. Сам же злополучный автор — то мощный, испепеленный молнией дуб, то сокол, сбитый наземь стрелой Амура.

Осенью 1709 года муза герцога умолкла.

Барон Дидерикс поглаживал пушистые светло-рыжие усы и прятал скорбную улыбку. Так вот он, наследник престола! Провидение могло бы подарить Курляндии более зрелого властителя в нынешнюю многотрудную пору.

Фридрих-Вильгельм читает, шевеля губами, — детская привычка, от которой он до сих пор не избавился. Четыре строки в письме Сен-Поля подчеркнуты.

«Поздравьте меня и себя с успехом! Бумаги вашего деда найдены. Возвеселитесь! Самым же важным я считаю то, что мне удалось заинтересовать весьма высокую персону и обеспечить ее содействие».

Герцог произносит это место вслух и резко откидывает голову, — Дидериксу виден острый кадык на хилой шее, заострившийся подбородок.

— Какая персона, барон?

— Царь Петр.

— Я так и думал, — откликнулся герцог поспешно, с раздражением.

— Мы маленькая страна, ваше высочество.

Теперь герцог улыбается чему-то. Глаза прикрыты синеватыми, дрожащими веками.

— Вы хотели бы, барон, отправиться на Тобаго?

— По мне, лучше перепелка на столе, чем жирный гусь в небе.

Глаза его высочества открылись, облив барона горестным осуждением.

— Пошлая философия, мой друг. Рыцари так не рассуждали.

Ну, это уж слишком! Играет в рыцарей… Надо стащить его с облаков на землю.

— Мы не избалованы, — сказал Дидерикс жестко. — У нас в Курляндии перепелка — редкое лакомство. Война распугала птиц. А в деревнях гложут древесную кору. Война, война, ваше высочество! Что не доели шведы, добирают московиты. Мало несчастий на наши головы, — всевышний послал еще чуму.

— Чуму?

— Да, чуму.

— Мы… мы соболезнуем.

— Осмелюсь заметить, ваше высочество… Личное присутствие герцога весьма поддержало бы ваш народ.

— Да, да… Поблагодарите Сен-Поля…

Кажется, он снова унесся на Тобаго.

— Итак, ваше высочество, — сказал барон громко, — я сообщу курляндцам о вашем скором прибытии.

— Скором? — встрепенулся герцог.

Дидерикс выругал себя, — зря он сболтнул насчет чумы. Узкая белая рука герцога шарит по столу среди бумаг, находит пакет с крупицами сургуча, украшенный шеренгой черных прусских орлов.

— Я напишу из Берлина… Король желает меня видеть, так что пока, вы понимаете… Одним словом, вы будете извещены, барон. Что еще для меня?

Правда или нет, — царь сватает герцогу свою племянницу.

Но маркиз Сен-Поль, сенаторы — все просили не распространять этот слух.

— Ничего? Тогда я вас не держу. Постойте! Скажите там… Молебны… молебны во всех кирках… Чума — это ужасно.