Владимир Дружинин – Бобовый король (страница 23)

— Туда автобус скоро... — Андрэ взглянул на часы и прибавил с вызовом: — Через семнадцать минут.

— Видишь, — примирительно сказал Маркиз. — Значит, дело поправимое.

— Не важно, — ответил Пуассо. — Я думал, успею в редакцию. Все равно сегодня уже поздно.

— Конечно поздно! — воскликнул Андрэ. — Репортеры сидят с женами у телевизоров. Это не столица.

— А ты помолчи, — отрезал Пуассо.

— С удовольствием, — ответил Андрэ.

С губ Маркиза не сходила улыбка, — он понимал этот разговор гораздо лучше, чем я.

Машина застряла у самого въезда на шоссе, и мы помучились с ней, все четверо.

Мы вкатили ее под самый фонарь, и Андрэ принялся налаживать зажигание.

— Ночуете здесь? — спросил Пуассо.

— Да, — кивнул Маркиз. — Если позволишь.

Меня бросало из одной крайности в другую, я то отгонял всякие дурные мысли, то выискивал недосказанное за каждым словом. Маркизу не до меня, он помогает Андрэ. Пуассо словно провалился, его шаги заглохли где-то в недрах пансиона. Из окна я увидел, как Маркиз хлопнул Андрэ по плечу и громко расхохотался.

Тем временем в пансионе существовал другой мир, едва касавшийся моего сознания в тот вечер. Чей-то бас внизу, у конторки, заказывал по телефону Цюрих. Пожилая пара в черном следила за матчем бокса на голубом экране. Да, настал час телевизора, этого диктатора вечеров во всем цивилизованном свете. К телевизору шествовал толстяк в охотничьей курточке, лопавшейся пониже спины, и стайка девушек, болтавших на летцебургеш — диковинном диалекте герцогства Люксембург.

— Пуассо ни черта не смыслит в машине, — сказал Маркиз, входя в нашу комнату. — Его можно обвести вокруг пальца, как ребенка. Что Андрэ и учинил.

— Так зажигание...

— В полном порядке. Андрэ три пота с нас согнал, негодяй! — Маркиз налил в стакан воды и выпил залпом. — Для правдоподобия. Я простил его.

Только теперь осветились для меня события этого сумасшедшего вечера. Пуассо действительно собрался в Тонс. В редакцию или нет — другой вопрос. Его трясло от спешки. Но Андрэ не пожелал везти такого Пуассо. И Пуассо сник, выдохся. Он мог бы уехать в автобусе, мог проголосовать на шоссе, наконец. Нет, не решился...

— Я не знаю, какая у него роль, — сказал Маркиз, — но я уверен, Мишель, она мелкая. Такие, как Пуассо, крупно не ставят. Они — по маленькой... А Андрэ просто прелесть. Он неспроста дал гудок, просигналил нам, чтобы мы были начеку... Знаешь, что он заявил мне? Я, говорит, ни за какие деньги не стану работать вслепую. Ни на кого! Я не пешка!

Мы оба заговорили об Андрэ, оживленно, перебивая друг друга, чтобы легче было молчать о другом. Чтобы заглушить в себе боль за бывшего соратника, не давать воли догадкам, сохранить справедливую трезвость ума.

Маркиз возвышался надо мной, касаясь коленями кровати, и говорил:

— Я позвонил Этьену. Как только соберутся наши, пускай едет сюда с ними... Добьемся толку, надо надеяться, всей-то компанией. Не тот пенек, так другой, важно, что есть ориентир... Вставай, Анетта нам даст кофе!

— Анетта здесь?

— Лежебока! Она еще вчера вернулась.

А я не слышал...

— Может, вашему величеству принести кофе в постель? Нет? Тогда поднимайтесь.

Настроение у него превосходное.

— Я и полицию предупредил. Лаброш доложит префекту, на всякий случай... Рисковать мы не можем. Хотя вряд ли нам помешают. Не война все-таки...

— Ты оптимист, Бернар, — сказал я, вскакивая.

— И это говоришь ты? — воскликнул он. — Мишель, ты, наверно, был вчера невнимателен...

Почему бы не остаться там, за барьером ночи, всему вчерашнему! В комнату рвется день, и хорошо, если бы он вымел вместе с тенями и все недомолвки, все подозрения... Что до меня, то никакие сокровища не вознаградят меня за потерю товарища, боевого товарища. Пуля свалила его или другое оружие, похитрее, оружие, жалящее в самое больное, самое слабое место человека...

— Одно сражение мы выиграли, — продолжал Маркиз. — Сражение, говоря по-военному, на подступах. Тут во многом помог ты, Мишель. С твоим появлением все как-то завертелось быстрее. Словом, если я прав, один противник выведен из строя. Он, правда, не ахти как опасен сам по себе. Но тем не менее...

Бернар, милый Маркиз, не знаю, поймешь ли ты меня! Есть потери, с которыми трудно примириться. Мне достаточно было доктора Аппельса, ушедшего из нашего стана... Кто же следующий? Ведь есть еще один человек, о котором я не могу не думать...

То была минута страшного упадка сил, и Маркиз, наверно, пристыдил бы меня, если бы угадал, что со мной происходит. Он усмехнулся, побарабанил пальцами по стеклу. Чужое, незнакомое окно, за ним нет тополя, за ним только верхушки плакучих ив да заречная лесная глушь.

— От ошибки я не застрахован, — услышал я. — Комиссар Мэгре из меня не получился, как говорит Анетта.

Я повернулся к нему, мокрый, с полотенцем в руках.

Я не чувствовал холодка, обнявше тело. Анетта! К ней тянется тень от Пуассо, вползает в нее, грязнит ее... Маркиз, разумеется, знает больше, чем я. Догадывается ли он, что я хочу от него услышать?

Должно быть, он догадался.

— Я уверен, Мишель, — сказал он, пристально глядя на меня, — я поручиться готов, она тут ни при чем.

Потом он следил, улыбаясь, как я поспешно одевался, искал рукава рубашки, чертыхался, завязывал тонкие, слишком тонкие шнурки ботинок. Я едва замечал Маркиза. В голове путалось, я сознавал только одно — хочу увидеть Анетту, увидеть как можно скорее. Пусть мне не удастся поговорить с ней.

Просто увидеть, попытаться понять...

Мы спустились к завтраку, Анетта вышла к нам бледная, даже как будто похудевшая. Ее вид испугал меня. Я говорил себе, это добрый знак. Пуассо вел себя, как нашкодивший мальчишка, — он не поднимал глаз, мял и крошил булочку, засыпал крошками чуть не весь стол.

— Ты, по-моему, разучилась варить кофе, Анетта, — сказал Маркиз.

— Невкусный? Я всегда смешиваю три сорта, а сегодня два.

— Конец сезона, — произнес Пуассо.

— Зимой хлынут лыжники, — заметил Маркиз.

Пуассо неопределенно хмыкнул.

— У вас в России, — сказала Анетта, — всю зиму, наверно, ходят на лыжах. Снега масса.

— Не жалуемся, — ответил я.

— Мишель пришлет вам, — сказал Маркиз. — Воздушной почтой.

Шутил он невесело. Шутил, чтобы хоть немного разрядить напряжение. Лицо Анетты оставалось каменным. А Пуассо оживился.

— Дорого обойдется, пожалуй, — откликнулся он, и в улыбке его и в тоне было что-то похожее на благодарность, очень робкую, впрочем.

Губы Анетты презрительно дрогнули.

— Пуассо уже подсчитал, — сказала она равнодушно, сметая со скатерти крошки.

Я посмотрел на Маркиза. Он и слышит и видит то же самое, что я, но для него, наверно, больше ясности. Маркиз сосредоточенно выбирал сигарету, держа распечатанную пачку под самым носом.

Потом он с аппетитом затянулся.

Мы сидели в маленьком зальце, примыкавшем к большому, и там тоже было тихо. Немногие постояльцы уже поели и разбрелись. Старинные стоячие часы, достойные дворянского особняка и очутившиеся здесь по велению моды, торжественно отбили девять. Не пора ли за работу, на линию Германа? Маркиз не двигался, он как будто надолго обосновался тут, в мягком креслице.

Пуассо встал, потоптался, обмахнул брюки, покосился на жену и спросил Маркиза:

— У тебя есть время?

— Есть...

— Ко мне в кабинет тогда...

— Идем. — Маркиз словно очнулся. — Идем, — повторил он и с силой раздавил в башмачке окурок.

Я сделал шаг к Маркизу, не знаю почему. Меня остановил взгляд Анетты.

— Не уходи, — сказала она.

Я сел. Шаги Маркиза и Пуассо медленно удалялись, вызванивая в пустоте коридора.

— Им надо побыть вдвоем, — сказала Анетта. — Нам тоже, Мишель. Ты ведь скоро уезжаешь?