Владимир Дружинин – Бобовый король (страница 18)

— Я думаю, маркизу не следует опускаться так низко. А, мальчики? Он слишком любопытен — мсье маркиз. И нам это не нравится, Тебе нравится, Гиги? Нет. А тебе, Бишо? Тебе, Петер? Нет, никому не нравится, мсье маркиз. Вы нас, к сожалению, вынуждаете принять крайние меры.

Клетчатый сунул руку в карман и вытащил небольшой, плоский пистолет.

Все было так театрально в ужимках клетчатого, в его речи, словно отрепетированной перед зеркалом, что и пистолет показался Маркизу бутафорским.

Но тут клетчатый закончил свой монолог. Пистолет на его ладони. Голова клетчатого застыла на фоне белых плиток, и в памяти Маркиза вдруг возникли такие же плитки — с пятнами крови. В квартире, где произошло убийство.

Он видел кровь на поле боя, кровь на траве, на земле, на гранитной облицовке канала или на песке прибрежных дюн. Но вот к чему он не привык до сих пор — это к пятнам крови на постели, на книге, на кухонном столе, усыпанном хлебными крошками. Особенно потрясла его почему-то кровь на плитках в ванной, на их глянцевой, чистой белизне. Она вызывала ужас и тошноту.

— Давайте покороче, — услышал Маркиз. — Предложение простое — не соваться куда вас не просят. — Клетчатый больше не паясничает.

— А вы давайте точнее, — сказал Маркиз.

— Пожалуйста! История с Дювалье вас не касается. Между прочим, он сам виноват. Он маньяк, ему почудилось невесть что... Напал на честного человека, и тот, понятно, должен был защищать свою жизнь. Словом — да или нет?

— Нет, — сказал Маркиз.

Клетчатый взвел курок.

— Очень жаль, — произнес он.

Клетчатый прицелился. Дуло прыгает. «Не посмеет, — сказал себе Маркиз. — Не посмеет». Он вспомнил демонстрантов у ратуши. Нет, не посмеет. Тем более — здесь, на «Ландыше». Не место для расправы.

Крохотная, злая пустота чернеет впереди, кружок пустоты в блестящем стальном ободке.

Маркиз безоружен. Его пистолет — дома, в ящике стола. Маркиз редко носит пистолет с собой, боится его. Вдруг попутает грех, пальнешь сгоряча. Частному детективу полагается быть осторожным до щепетильности.

«Скажу им, чтобы прекратили комедию, — подумал Маркиз. — Снаружи меня ждут товарищи, я обещал выйти к ним через пятнадцать минут. Однако будет ли убедительно?» Маркиз ничего не сказал, только машинально, обдумывая уловку, посмотрел на ручные часы.

Пистолет шатнуло: обыденный, спокойный жест Маркиза смутил клетчатого.

— Значит, отказываетесь? — спросил он громко, чтобы скрыть замешательство.

— Да.

И опять — черный кружок пустоты, гипнотизирующая, навязчивая чернота, которую лучше не видеть. Гиги злорадио ерзает, глотая слюну, Бишо свесил тяжелую бычью голову, словно задремал...

Сильные удары донеслись откуда-то. Дубасили в дверь. Маркиз не успел сообразить это, как клетчатый спрятал пистолет и вскочил.

— Помешали, — бросил он и выругался. — Ну-ка, расходитесь все... А с вами, маркиз, мы еще встретимся...

Он отпер дверь.

В коридоре пусто. За дверью взахлеб хохотала женщина. В зале разливается аккордеон, отбивают чечетку. Звуки кафе-бара «Ландыш», обыкновенного кабака. Звуки жизни, которая возвращается нестройным прибоем.

Жермен подал плащ. Маркиз вышел на сходни, покачнулся, схватил перила. Его трепал озноб. Перед главами замельтешили плитки, белые плитки, уродливые пятна крови. Наверно, для него никогда не будет плиток чистых, без крови.

А спектакль подготовлен заранее. Это один из артистов, спрятанный за кулисами, ломился в дверь, изображал чудесное спасение, явившееся в последнюю минуту.

Напугать — вот что требовалось. Взялись неумело, перестарались. Спектакль громоздкий, несовременный. Чересчур много слов. Кто он — этот клетчатый?

Маркиз сделал несколько шагов по мосткам и остановился. Постоял еще немного. Хорошо над водой, легко дышится.

Да, пугают. И следовательно... Маркиз засмеялся от радости — так обрадовала внезапно возникшая уверенность. Он на правильном пути. Дело бросать нельзя.

Доски скрипнули, кто-то соскочил на них с бетонной лестницы на берегу. Цветные лампочки — гирляндой над сходнями — тотчас окатили пришельца своими красками, он стал сперва синим, потом зеленым.

— Ой, это вы!..

Парень придержал шаг от удивления, потом ринулся к Маркизу.

— Андрэ!

Будто нарочно он тут... Судьба сработала, послала Андрэ, чтобы поддержать хитрость, которую он, Маркиз, обдумывал и так и не пустил в ход.

— Я, мсье... Вы из «Ландыша», да?

— Постой... Погоди... — Маркиз загородил ему путь. — Тебе-то зачем туда?

Андрэ отступил. Что-то необычное было в голосе Маркиза.

— Я... Я только узнать... Там, говорят, Зази, моя знакомая...

— Зази Эттербек?

— Вы откуда знаете?

Маркиз спокоен. Андрэ помог ему, прогнал остатки нервной дрожи. Но куда он рвется? Маркизу хочется товорить с Андрэ. Все равно о чем.

— Ее нет в кафе, Андрэ. Ее отец ищет, и я спрашивал. Нет ее, милый.

— О, мсье, тогда я кажется догадываюсь, где она... Если это вас интересует... — он помялся и выпалил с решимостью: — мы можем пойти вместе.

Зази нет на «Ладыше». Андрэ стало одиноко и холодно на сходнях, освещенных суматошными и равнодушными лампочками над черной бездной. Поэтому он и позвал с собой Маркиза. Стыдился своей слабости, но все-таки позвал.

— Сегодня все ищут Зази, — попробовал пошутить Маркиз.

Они поднялись на набережную, к остановке автобуса.

— Если ее нет в Бегинаже, — сказал Андрэ, — то, значит, выдумала что-то новое... Ох, с ней расстройство, с Зази, — прибавил он тоном старшего, угнетенного семейными невзгодами.

Маркиз улыбнулся:

— Из Бегинажа ты уж сам ее вытаскивай, Андрэ.

Женщины они тихие, скромные — бегинки. Но за ними — грозное воинство в камилавках, католическая церковь. Бывало, студентом, в день университетского праздника, Маркиз распевал с товарищами на улицах: «Сбивай камилавки, сбивай, не жалей!» Легко спеть! Попробуй сбей теперь, когда надо зарабатывать на хлеб! Попробуй только замахнуться! Живо останешься без клиентуры, особенно в таком провинциальном городе, как Тонс.

— Пускай сидит в своей келье, — сказал Маркиз. — Сообщу адрес родителю. Его чадо...

— И не надо ее никуда тащить. Кондитер колотит ее, тарелки в нее бросал. Разве так можно!

— В Бегинаже даром не кормят, — сказал Маркиз. — Она умеет что-нибудь?

— Не знаю.

Ветер рвал на них плащи, шуршал обрывком афиши, еще державшимся на будке, — «Соблазнительная Дезире Лафорж, королева стрипти...» Ну, на эстраду Зази не занесет, подумал Маркиз. Не те данные.

— Зверская стужа, — бросил Маркиз. — Чего ради тебе приспичило приехать? Пуассо, наверно, машину требует, а ты...

— Подождет, — повел плечом Андрэ. — Я хочу, чтобы мсье Мишель поговорил с Зази.

— Кто? Наш Мишель?

Такого ответа Маркиз не ждал. Андрэ — большой, взбалмошный ребенок, сдуру отказавшийся учиться, нелепый бунтующий индивид, неудачный отпрыск, оторвавшийся от здорового, боевого партизанского рода...

— Ты серьезно, Андрэ?

— Она послушает его. Мне кажется — послушает. С мсье Мишелем хорошо говорить. Иначе беда, мсье! Черные сутаны ее опутают.

— Ах, вот оно что!

— Ты любишь ее, — сказал Маркиз.

Андрэ скривил губы:

— Сложный вопрос.

Они все такие — поколение папаш. Любишь или не любишь, одно из двух. Категорически обязан выбрать. И во всем так. Отец доказывает — раз ты не за толстосумов и не намерен быть буржуа, ты должен быть со мной в партии.