Владимир Дружинин – Бобовый король (страница 17)
— Хорошо, мама, — сказал он. — Спасибо.
Баржа стоит на окраине, там, где на трассе канала небольшое озеро. На берегах — задворки заводиков, лесные склады, ветхая, замшелая ферма, захлестнутая разросшимся городом. Когда-то «Ландыш» возил к морю товары, его видели во Франции, в Бельгии, в Голландии, в Германии, в великом герцогстве Люксембург — всюду, где простирается густая сеть каналов и рек европейского Запада. Владела «Ландышем» семья «речных цыган», не имеющих на суше ни кола ни двора, и передавался он из поколения в поколение, пока наконец последний в роде, бездетный шкипер не сбыл его с торгов.
Мотор с «Ландыша» пошел в утиль, но рубку Костас не разорил, а напротив — вычистил до блеска штурвальное колесо и развесил по стенам портреты популярных певиц кабаре и мастериц стриптиза. На «Ландыше» звезды, впрочем, не выступали, — в трюмном баре лишь иногда показывались исполнительницы второго сорта, юные «старлетты» или дивы на возрасте, на закате своей карьеры.
Низенький, жилистый, бронзоволицый, с густой пегой шевелюрой, Костас принимал посетителей, восседая у штурвала, и охотно вспоминал свои былые плавания — с запретными грузами спиртного, сигарет или наркотиков.
— Что было, то было, — говорил он Маркизу, — и больше не вернется. Безумства молодости. А нынешние, я спрашиваю вас, не сходят с ума? Тоже, каждый на свой манер...
Да, теперь Костас остепенился. Во всяком случае, не попадается. Из трюмов «Ландыша» выловили немало уголовной шушеры, но Костас всегда в стороне. Он ни при чем. «Ландыш» открыт для всех, вместе с карасями заплывает и щука...
Когда Маркиз добрался до баржи, короткий осенний день кончился. На вывеске, поднятой на двух мачтах, алеет надпись светящейся краской: «В «Ландыше» всегда весело». Из недр судна в холодную темень, пронизанную ветром, сочится музыка, слышится топот.
— Мье Маркиз!
Костас, вдруг вынырнувший из мрака, застегивает на ходу плащ.
— Извините, мсье Маркиз, я спешу. Внучка больна, вызвали врача, а дома ни франка, так что я... Стариковские заботы, мсье Маркиз. Я вам нужен? Или вы так, погреться?
Костас хитрил. Маркиз наведывался на «Ландыш» только по делу.
— Мне нужна одна девица, Костас. Зази, дочь кондитера Эттербека. Отбилась от старших. Не забрела ли она случайно к вам?
— Зази? Нет, не слыхал. Она с длинноволосыми?
— Да.
— Так разве она откликнется? Поди-ка и зовут иначе. У них же клички, у беглых. Ваша Зази теперь, поди, Венера или Клеопатра. Э, черт их разберет. Объясните мне, мсье Маркиз, почему, как только пропадет чей-нибудь блудный сын или дочка, так ко мне? Почему ко мне? Что я — заманиваю их? Обидно, по правде говоря...
— Бросьте, Костас! Не только к вам ходим... Ладно, погляжу сам.
— Пожалуйста, мсье Маркиз. Я бы с удовольствием составил вам компанию, но... Внучка, мсье Маркиз, очаровательный ребенок, вы бы видели... И так страдает... В такие минуты я сомневаюсь, мсье Маркиз, сомневаюсь, есть ли бог на небе.
Он топтался на месте, изображая спешку, но цеплялся взглядом за Маркиза, засматривая в глаза.
— Ничего, Костас, ступайте.
Кабатчик отбежал, потом нагнал Маркиза:
— Ох, месье Маркиз! Позвольте мне дать вам совет, не стоит вам туда сейчас... Ей-богу, я места себе не найду! Без меня мало ли что случится. Народ всякий, разной твари по паре, Ноев ковчег. Я вас уважаю и хочу вам добра, мсье Маркиз. Не дай бог неприятность с вами...
Ловкая шельма! Он предупредил, какие же еще могут быть к нему претензии. Внучка — она заболевает всегда кстати. Раз Костас спешит домой, значит, заглянуть в его заведение надо непременно. Костас не желает быть даже свидетелем.
На «Ландыше» есть кто-то... Разумеется, не Зази имеет в виду Костас. Из-за нее он не удрал бы, сам помог бы разыскать ее. Что ж, посмотрим. Надо пройтись по отсекам. Зази — прекрасный повод...
Маркиз прошел по сходням. Цветные лампочки, качаемые ветром, разливали по доскам потоки красок, а вода глубоко внизу оставалась черной. Толкнул дверь. Старый Жермен, затянутый в ливрейную курточку, истово, морщась от боли, согнул свою ревматическую поясницу, — он служил в домах получше и умеет отличить почетного гостя.
— Добрый вечер, мсье Маркиз. Что-то редко вы посещаете нас.
— Некогда, Жермен.
— Понимаю, понимаю, — старик бережно принял плащ Маркиза. — Да ведь и компания здесь не для вас, — прибавил он доверительно.
— Какая компания?
— Известно, мсье Маркиз... Из канавы да из помойки... Сегодня и рыжие рубашки зачем-то пожаловали.
Местные фашисты, из банды отставного полковника Брие-Пелюша, давно перестали щеголять в гимнастерках защитного цвета и военного фасона — слишком уж заметно и не всегда безопасно. Но прозвище удержалось.
— А мадемуазель Эттербек бывает у вас? — спросил Маркиз и вынул из кармана фотографию. — Знакома вам?
Жермен, прищурясь, разглядывал рослую, плечистую, еще плоскую девицу с упрямыми скулами и сонными, чуть припухшими глазами.
— Мадемуазель Зази! Ах, был бы я ее отцом... Я бы взял плетку и... Когда я видел ее? На прошлой неделе, мсье. Она приходила с длинным Антуаном.
Маркиз обернулся, ему показалось, что кто-то стоит сзади и слушает. Мелькнула, исчезла за занавеской чья-то клетчатая спина.
— Будь я ее отец, мсье...
Жермен протягивал фотографию. Маркиз взял ее и, держа перед собой, вошел в зал, отбросив выцветшую, пропитанную табачным дымом, занавеску.
Бармен Додо тоже узнал его. Жирные щеки Додо как-то растерянно дрогнули.
— Пожалуйста, мсье! Сухого мартини, вашего любимого?
— Успеется, Додо. Мне нужна мадемуазель Зази Эттербек.
— Кто? Кто нужен мсье?
У стойки вырос молодой человек, нежнолицый, напудренный, но в грубом, ворсистом клетчатом пиджаке. Пахнет от молодого человека скверным, самым дешевым одеколоном. Похоже, опростился на скорую руку, чтобы прийти сюда.
Этот вывод сложился у Маркиза в течение секунды, — клетчатый уже тянул к себе портрет Зази.
— Мадемуазель... Как вы сказали? Эттербек! Прошу прощения, здесь такой адский шум... Надо оказать содействие, не правда ли, Додо?
— Безусловно... С величайшей готовностью, — бормотал Додо, чем-то напуганный.
— Наш долг, Додо, наш гражданский долг, — продолжал клетчатый. — Месье — родственник девушки? Нет! Ах вот как — «Аргус», частное бюро розыска. Очень приятно. Все равно мы обязаны защищать мораль и прочее. Правда, Додо? Сколько лет мадемуазель? Девятнадцать! Все ясно, ребенок, несовершеннолетняя. Мсье имеет полное право забрать ее отсюда. Извольте, мсье, может быть она здесь?
Он сделал широкий жест, приглашая Маркиза оглядеть низкий зал, ребристый от шпангоутов, испестренный флажками морского кода. Не довольствуясь ими, Костас расставил на стенных полках глобусы, секстаны, повесил грузные, рогатые фонари из красной меди.
Почти все столики заняты. Хромой аккордеонист сейчас отдыхает на своей угловой эстрадке. Никто не танцует. Хорошо видны даже парни, пьющие пиво за дальним столиком, на носу. Они поют что-то маршевое, по-фламандски, постукивая кружками.
— У вас имеются еще помещения, — сказал Маркиз.
— Прошу вас, идемте, — клетчатый обрадовался, словно ждал этого. — Для вас все открыто, мсье.
Он впустил Маркиза в узкий, полутемный коридор. За дверью справа визжала, хохотала женщина, колотилась обо что-то мягкое, будто отбивалась от щекотки. Слева пели под гитару, пьяными, умирающими голосами. Клетчатый постучал в последнюю дверь. За ней тихо. Комнатка, в которую вошел Маркиз, была прежде душевой, о чем свидетельствовали плитки на стенах, остатки железок, державших некогда перегородки.
Вслед за Маркизом и клетчатым вошло еще несколько мужчин. Они молча, не торопясь, не глядя на Маркиза, расселись на табуретках, с таким видом, будто то, что сейчас предстоит, им совершенно безразлично. Маркиз взял свободную табуретку, отнес к стене и, не дожидаясь приглашения, сел. Пятеро — сосчитал он.
Одного он узнал сразу. Гиги Сальпетр, сын виноторговца, в свите полковника-фашиста самый усердный и злобный.
Начал клетчатый.
— Месье разыскивает некую мадемуазель Эттербек, — сказал он, глядя в пространство и раскачиваясь на табуретке. — Слыхали, мальчики? Нет, никто не слыхал. Швейцар сказал мсье Маркизу, что мадемуазель не приходила. Все же Маркиз настаивает...
Клетчатый картинно жестикулировал, напоминая Маркизу провинциального актера из какой-то комедии. Выпячивал грудь, поглаживал волосы, наслаждаясь собственной речью. Гиги трясся от нетерпения. Его сосед зевнул — грузный, красномордый детина, устремивший глаза на носки своих ботинок. И его узнал Маркиз. Бишо, развозчик молока Бишо, подозреваемый в скупке краденого...
— Прошу убедиться, мсье Маркиз, среди нас нет мадемуазель Эттербек. Или вы сомневаетесь? Снять штаны перед Маркизом, а?
У Гиги смех перешел в икоту.
— Красная тварь, — выдавил Гиги, задыхаясь. — Красная ищейка!
— Фу, Гиги! — воскликнул клетчатый. — Где вас воспитывали, Гиги! Перед нами маркиз, как-никак, а? Маркиз удостоил нас своим посещением, а ты...
Маркиз поморщился. Его титул был для него партизанской кличкой — и только. Для товарищей, для боевых друзей — Маркиз. Пускай для Жермена, бог с ним, смешно обижаться на доброго старика. В устах клетчатого «маркиз» — скорее оскорбление.