Владимир Дрейер – На закате империи. Книга воспоминаний (страница 31)

Самым блестящим эпизодом атаки был, несомненно, акт безумной храбрости, проявленной моим приятелем по Вильно штабс-капитаном Шеповальниковым.

Когда я увидел в бинокль, что немецкие пушки у Махарце стоят узким фронтом вдоль дороги, стесненные лесом, и стреляют по нашим невидимым батареям, то поехал в одну из них, где находился Шеповальников, и говорю ему:

– Послушайте, Александр Александрович, хотите получить белый крест или золотое оружие? Если хотите, возьмите одну пушку, выведите ее из леса на дорогу и обстреляйте беглым огнем немецкую батарею.

Он без колебания согласился.

Орудие внезапно для немцев выехало на дорогу, на самую близкую дистанцию, и картечным огнем Шеповальников перестрелял орудийную прислугу и лошадей. Немцы не успели и опомниться.

В то же время наши цепи перешли в решительное наступление. У противника, не ожидавшего столь стремительной атаки, произошла паника, передавшаяся в тыл; дивизия их отошла, путь для 20-го корпуса оказался открытым. Все было кончено до полудня.

Небольшая деревня Махарце, не больше десятка домов, была переполнена ранеными немцами, придорожные канавы доверху набиты убитыми; тут же валялись артиллерийские лошади.

Я послал своему начальнику дивизии подробное донесение об операции и в ответ получил записку, написанную лично Джонсоном:

«Командир корпуса и я поздравляем вас с Георгиевским крестом».

Потери наши были незначительны. Больше всего пострадали уфимцы, потерявшие раненым своего храброго командира Отрыганьева. Он повел лично наступление своих трех батальонов, шел с цепями, вместо того чтобы остаться с четвертым в резерве.

Одержанная полками 27-й пехотной дивизии победа позволила войскам 20-го корпуса продолжать свое траурное шествие через Августовский лес.

Двигались медленно, черепашьим шагом, буквально продираясь сквозь чащу деревьев и кустов, по невылазной, смешанной со снегом грязи. Ночью идти было совершенно невозможно в непроглядной тьме. Усталые солдаты валились прямо в грязь и снег и засыпали мертвым сном.

Помимо того, немцы теснили со всех сторон, ружейная и пулеметная стрельба не прекращалась до рассвета.

Так шли еще четверо суток.

Днем 8 февраля сделалось совершенно очевидно для командира корпуса и для всего командного состава, что мы окружены со всех сторон. До выхода из леса перед Гродненскими фортами оставалось не более перехода, верст десять – двенадцать.

Булгаков, ехавший все время в закрытом экипаже (в нем он мог и спокойно спать), вышел наконец из него и собрал в покинутом помещичьем доме у поселка Липины всех генералов с начальниками их штабов на военный совет.

Совещание длилось почти целый день, так как обстановка быстро менялась не в нашу пользу. Авангарды дивизий наткнулись уже в самом лесу на сильные соединения противника, выдвинутые со стороны Гродно.

Когда вечером 28 января было получено приказание начать отход от Восточной Пруссии, правый фланг 10-й армии уже был обойден двумя немецкими корпусами. Они без труда отбросили всю нашу кавалерию, на следующий день вошли встык двух русских корпусов, вынудили группу генерала Епанчина отступить на Ковно, а затем, кружным путем, целый немецкий корпус пошел в глубокий обход через Калварию к Гродно.

В этом форсированном марше, по 60 верст в сутки, то в дождь, то в снег, когда дороги превращались в гололедицу и обозы не поспевали за войсками, немецким солдатам было приказано питаться их неприкосновенным запасом в ранцах. Артиллерию поставили на полозья, чтобы успеть заранее занять Сопоцкинские высоты, перед выходом из Августовского леса. И они успели занять эти высоты и поставить на них сильную артиллерию, которая прямой наводкой могла уничтожить всякое существо, выходившее из леса.

К вечеру 7 февраля картина трагического положения 20-го корпуса ясно обозначилась. Оставался один шанс – прорваться под покровом ночи, бросив все обозы.

В военном совете Булгакова приняли участие три начальника дивизий – генералы Джонсон, Розеншильд-Паулин и Федоров, начальники штаба корпуса генерал Шемякин, начальник артиллерии генерал Шрейдер, пять бригадных командиров, среди них генералы Чижов, Филимонов, Хольмсен и Беймельбург – всего одиннадцать генералов, и несколько офицеров Генерального штаба.

Царило уныние, никто из присутствующих не был уверен, что выйдет живым из этой западни. Обращаясь ко всем, Булгаков часто спрашивал и мое мнение – своего он не имел, и, когда я высказался за то, что для обеспечения ночного прорыва следует подумать о сильном арьергарде, так как немцы, несомненно, ударят с тыла, он немедленно с этим согласился.

Каково же было мое удивление, когда для столь ответственной операции он не остановил своего выбора ни на одном из присутствовавших генералов, а обратился прямо ко мне:

– Поручаю вам составить этот арьергард из всех частей, оторвавшихся от своих полков, что вы найдете здесь в лесу, в придачу возьмите 53-ю артиллерийскую бригаду и 20-й мортирный дивизион. В начальники штаба к вам назначаю штабс-капитана Махрова, это отличный офицер.

Пока мы с Махровым собирали отдельные роты и группы отставших солдат, болтавшихся в лесу, немецкие орудия уничтожали наши батареи, как только те осмеливались выехать на какую-либо лужайку. Это была потрясающая картина: передки не успевали отъехать, как немцы, отлично все видевшие с Сопоцкинских высот, в несколько минут превращали в месиво и людей, и лошадей.

Отданный вечером 7 февраля приказ гласил:

«Корпусу, двумя колоннами с артиллерией, в полной тишине, двинуться в 12 часов ночи из леса к Гродно. Во главе левой колонны идет 27-я пехотная дивизия, а правой – 29-я пехотная дивизия. Арьергарду полковника Дрейера развернуть все находящиеся в его распоряжении силы на позиции, выбранной в лесу, дабы не дать противнику атаковать с тыла уходящие колонны».

Наступила ночь. Стрельба продолжалась со всех сторон, то утихая, то усиливаясь. К полуночи все стихло, и колонны двинулись. Генералы продолжали находиться все вместе, и Джонсон, не решившийся встать во главе своей дивизии, назначил командовать ею того же Белолипецкого.

Я уже с вечера начал собирать пехоту, и к утру 8 февраля у меня было около 16 рот слабого состава из всех частей корпуса, с офицерами. Проще всего было с артиллерией: оба командира – Кисляков 53-й артиллерийской бригады и полковник Попов 20-го мортирного дивизиона – выбрали позиции в лесу и готовились картечным огнем встретить неприятеля. Иного рода огня вести было невозможно.

Едва лишь забрезжил рассвет, со стороны Гродно начался бешеный артиллерийский и пулеметный огонь, и в то же время со всех сторон в лесу показались каски немецкой пехоты, поведшей атаку на мой арьергард. Затем немецкая артиллерия начала обстрел леса, где стояли наши лошади и упряжки артиллерии и мой небольшой резерв из нескольких рот. Но помимо этого, при моем арьергарде находились еще трофеи Махарцевской победы – около тысячи немецких солдат, саперная рота, 5 или 6 офицеров, орудия и пулеметы. Все они так же обстреливались, как и мы, своими же немцами.

Как впоследствии выяснилось, из трех с половиной дивизий 20-го корпуса удалось прорваться, не будучи замеченными, только одной бригаде из двух пехотных полков. Прочие войска корпуса, тянувшиеся длинными колоннами, не смогли воспользоваться покровом темноты и выходили из лесу только под утро. Обнаруженные немцами с Сопоцкинских высот, они немедленно были остановлены и расстреливались в упор.

Ни о каком длительном сопротивлении не могло быть и речи. Артиллеристы заклепывали пушки, выбрасывали и зарывали замки; полковые знамена сдирались с древка и тоже или зарывались, или прятались под одежду.

Пока продолжалась агония главных сил 20-го корпуса, мой арьергард продолжал доблестно, хотя и безнадежно сражаться, поражая на прямой артиллерийский выстрел немецкие цепи, шедшие в атаку на батареи 53-й бригады и мортиры.

Я с полковником Кисляковым и его адъютантом Кречетовым стоял на небольшой поляне у опушки леса. Простым глазом мы видели, как картечный огонь одной из наших батарей укладывал немецкую пехоту, были свидетелями, как от артиллерийского огня немцев взлетели на воздух наши зарядные ящики, наконец, как эту батарею, на наших же глазах, немцы взяли в штыки.

Дело подходило к концу…

Я попытался, однако, бросить в атаку бывшую под рукой в резерве роту, но она была остановлена пулеметным огнем. Раздались стоны раненых солдат, и далеко эта рота не подвинулась. Вокруг нас все больше и больше рвались снаряды, свистели пули, раня и убивая находившихся возле нас людей и лошадей.

Пленные немцы метались, не зная, как и куда укрыться, среди них тоже начались потери. Помимо пленных, при моем арьергарде находился раненый полковник Отрыганьев. Он тяжко страдал от холода, лежа в какой-то повозке и не отдавая себе отчета в обстановке, умолял отправить его в какой-либо лазарет.

Видя, что положение безнадежно, я вызвал старшего из немецких офицеров, стоявших неподалеку, и объявил ему, что, не желая держать пленных под обстрелом, я отпускаю их к своим, но с условием, что их начальство даст также пропуск нашим раненым в Гродно. Тут же был сооружен белый флаг с красным крестом, намазанным кровью убитой лошади, и вручен пленному офицеру вместе с запиской для немецкого командования, лично мною написанной. Напутствуя полковника Отрыганьева, отправленного с немцами в сопровождении врача, я вынул из седельной сумки коньяк и подарил ему, растрогав его этим до слез.