Владимир Дрейер – На закате империи. Книга воспоминаний (страница 28)
Я предложил план атаки: вся артиллерия с вечера начнет бомбардировку Сандомира, Тульский полк ночью, внезапной атакой войдет в Сандомир с востока, спешенные эскадроны трех кавалерийских дивизий – 12 полков – атакуют с юга, прямо в лоб.
Накануне этой памятной операции, помню, мы сидели на траве, верстах в шести от Сандомира: Новиков, я, Роженко, командир Малороссийского драгунского полка полковник Сенча – и обсуждали план атаки.
Новиков колебался, Сенча его поддерживал.
– Атака конницей укрепленной позиции, да еще крепости, совершенная нелепость. Мы только понесем напрасные потери, – говорит Новиков.
Сенча поддакивает. Я настаиваю.
Спор продолжается, и Новиков заявляет:
– Нет, я не могу пустить конницу на убой и диспозиции не подпишу.
– Хорошо, – отвечаю я. – В таком случае по предоставленному мне праву, я немедленно об этом сообщу начальнику штаба армии и выскажу свое мнение.
Этого было достаточно, чтобы мой командир корпуса сдался.
Атака состоялась. Сандомир был взят со всеми своими пушками; австрийцы бежали, не успев спалить деревянный мост. Пострадали в ночной атаке, главным образом, тульцы: у них был убит командир полка, несколько офицеров и 800 солдат, но они и решили участь боя.
Кавалерия понесла ничтожные потери.
Новиков не верил своим глазам, когда утром мы вступили в город, саперы тушили и исправляли мост.
К вечеру весь конный корпус перешел на правый берег Вислы.
Получив через несколько дней в награду генерал-лейтенантский чин, утверждение в должности и Георгия 4-й степени, Новиков отвел меня в сторону, расцеловал и со слезами на глазах растроганным голосом произнес:
– Этот Георгиевский крест следовало бы дать тебе.
Но и меня не забыли, пожаловав Владимиром 3-й степени, с мечами, на шею. У Новикова хватило благородства аттестовать работу своего штаба перед высшим начальством.
Когда однажды командующий армией высказал Новикову благодарность за действия корпуса, то он, недолго думая, ответил, показывая на меня и на Мельчакова:
– Этим, ваше высокопревосходительство, я очень обязан моему штабу.
В сентябре 1914 года, когда на французском фронте операции приняли затяжной, позиционный характер, немцы сочли возможным поддержать разбитых австрийцев, двинув целую арию на Варшавский театр.
Кавалерия Новикова тотчас же была переброшена через Варшаву в этот район, усиленная еще двумя казачьими дивизиями, 3-й и 5-й, и бригадой уральских казаков под начальством Кауфмана-Туркестанского, сына завоевателя Туркестана. 20 тысяч коней под управлением одного начальника – такое соединение действовало недолго и затем уже ни разу не собиралось в течение всей Первой мировой войны.
Явилось немало охотников занять место начальника штаба в 1-м кавалерийском корпусе. Несмотря на все мои заслуги и награды, я, в сущности, не мог рассчитывать на утверждение в генеральской должности, не пройдя ценза командования полком. В пришедшей через два года революции с этим не считались, законы были не писаны, и на высокие посты попадали, вместе с очень способными офицерами, молодые мальчишки, недавно выпущенные из академии.
В октябре немцы произвели на Варшавском театре довольно смелый маневр. Оттянув свои войска к границе после удачных для нашего командования боев впереди Варшавы, они сосредоточили значительные силы в районе Торна[108] и сильную конницу к западу от Калиша.
Маневр германцев ускользнул от разведки Ставки и штаба Западного фронта. А в армии генерала Шейдемана, перешедшего в Лодзь, считалось, что они разбиты и спешно отступают.
Конный корпус Новикова, войдя в состав этой армии, был сосредоточен на фронте около 20 верст по реке Варте, находясь в армейском резерве.
Однако дальняя разведка, организованная моим штабом, доносила о сосредоточении крупных сил противника в районе Вислы, к югу от Торна.
20 октября из штаба 2-й армии была получена телеграмма:
«Начальнику штаба 1-го кавалерийского корпуса немедленно прибыть для получения приказа».
Приезжаю на немецком «мерседесе» – трофее 14-й кавалерийской дивизии – в Лодзь, узнаю, что штаб командующего расположился в лучшей гостинице города. Меня вводят в кабинет начальника штаба.
И кого же я вижу?
Моего милейшего Владимира Александровича Чагина, уже в роли начальника штаба армии.
Он дружески жмет мне руку и тотчас хвастает, показывая, как живет.
Усаживает, угощает сигарой, затем ведет в свою спальную комнату и в ванную со всеми удобствами.
– Видали что-либо подобное? Это вам не моя жалкая комната на Лукишках в Вильно, у Ренненкампфа.
Выражаю неподдельное восхищение и, наконец, спрашиваю:
– А как же немцы?
– Немцы? Здорово им попало, бегут. Пойдем к командующему, он вам даст сейчас директиву, она уже заготовлена для Новикова.
Шейдеман, все тот же бодрый, представительный генерал, каким я его помнил по его прежней службе в должности начальника 3-й кавалерийской дивизии в Ковно, армию получил на третьем месяце войны.
Встретил он меня тоже как старого знакомого и, вероятно, очень бы сконфузился, если бы я ему напомнил ужин у гусар, когда он уверял своего корпусного командира, что он не «мыловар».
И вот получаю знаменательную директиву: «Противник разбит и быстро отступает; коннице генерала Новикова начать энергичное преследование в операционном направлении на Калиш, который и взять. Вас ждет там богатая добыча».
На этой «богатой добыче» бедный Шейдеман вскоре и закончил свою карьеру командующего армией: был смещен; кажется, вместе с ним и Чагин.
Возле Калиша наши дивизии – 14-я и 8-я – наткнулись не только на сильную пехоту, но главным образом на крупную кавалерийскую группу генерала Бредова. Ни о какой атаке Калиша не могло быть и речи.
Немцы двумя конными дивизиями вышли во фланг и тыл 8-й дивизии генерала Зандера. Подобно тому, как было под Радомом, Зандер снова предпочел не вступать в серьезный бой, потерял связь со штабом корпуса, с соседней дивизией и ушел на два перехода назад, за реку Варту.
Это была первая неудача, выпавшая на долю кавалерии Новикова с начала войны и как бы первое предупреждение для его последующей карьеры; а для моего отчисления – прекрасный предлог.
И вот к Новикову стали поступать от генерал-квартирмейстера штаба фронта Бонч-Бруевича запросы – кого бы он предпочел из прилагаемого списка генералов к себе в начальники штаба.
На все предложения мой Александр Васильевич неизменно отвечал:
– Никого, прошу оставить полковника Дрейера.
Так продолжалось до конца октября 1914 года.
Бонч – брат ленинского секретаря Бонч-Бруевича[109] – выходил из себя, ища подходящего случая, чтобы пристроить Новикову своего протеже, генерала Залесского.
Этого Петра Залесского, известного по мирному времени изобретенным им полевым вьюком, с походной кроватью, Новиков меньше всего хотел иметь своим начальником штаба, зная его как человека грубого и очень неуживчивого.
31 октября того же года Новиков получает телеграмму: «Прошу командировать полковника Дрейера для доклада в штаб Западного фронта.
Командир корпуса желает мне счастливого пути, совершенно не подозревая, что я к нему больше не вернусь и наша совместная служба навсегда закончена. Тот же немецкий «мерседес» с шофером Жоржем к четырем часам дня доставляет меня в Седлец.
Старший адъютант отчетного отделения Лукирский вводит меня в кабинет генерал-квартирмейстера. Бонч с места накидывается:
– Вы понятия не имеете о том, как ведется кавалерийская резведка; корпус Новикова не имел права отступать без серьезного боя. Вы не знали, что у вас на флангах, разведка ваша ниже всякой критики.
Сразу становится понятным по тону и манере обращения, что Бонч собирается меня съесть, сделав козлом отпущения.
– Нет, – отвечаю, – с самого начала войны я не слышал ни одного упрека в неумении организовать разведывательную службу. Приказ наступать на Калиш был дан непосредственно командующим армией, полагавшим, что немцы разбиты, чего на самом деле не было. И нам точно было известно о сосредоточении крупных сил противника возле Торна, о чем мы доносили в штаб армии.
– Что вы там рассказываете…
– Ничего я не рассказываю, а докладываю, что виной отхода корпуса была не разведка, а уход почти без боя дивизии Зандера за Варту. Под Радомом было то же самое.
Бонч окончательно выходит из себя:
– Прошу вас поменьше рассуждать; вы не умеете говорить с генерал-квартирмейстером, я вас за это отчислю из Генерального штаба.
Не удерживаюсь и резко отвечаю:
– Оснований у вашего превосходительства для этого нет, да вы и не вправе меня отчислять.
– Полковник Лукирский, дайте предписание полковнику Дрейеру немедленно отправиться в Восточную Пруссию, к генералу Джонсону, для вступления в должность начальника штаба 27-й пехотной дивизии.
Обоюдный сухой поклон, и я вышел.
Получая в кабинете Лукирского предписание, спрашиваю:
– Что, этот сукин сын у вас всегда такой?