Владимир Дрейер – На закате империи. Книга воспоминаний (страница 21)
Война застала его командиром корпуса в Виннице в Киевском округе, а вышел на войну он уже командующим 8-й армией. И вот началась полоса везения: противником оказались австрийцы, штаб составили очень способные офицеры Генерального штаба, которые разрабатывали все операции.
Успехи его армии и соседней – генерала Рузского – обозначились с первых дней; австрийцев гнали, занимали один город за другим, пал Львов, за ним Перемышль. Награды сыпались как из рога изобилия. Грудь Брусилова украсилась Георгиевским крестом, золотое оружие свидетельствовало о его талантах.
На Северо-Западном фронте картина была другая: за кратковременным успехом Ренненкампфа последовал Танненберг, отступление из Восточной Пруссии, Августовские леса, хотя ни начальники, ни войска нисколько не были хуже тех, что били австрийцев. Но здесь наступали немцы – не чета австрийцам. И вместо дождя орденов – самоубийство Самсонова, отчисление Жилинского, увольнение в резерв Ренненкампфа и целого ряда высших начальников… Колоссальные потери, помимо всего, и зависть к счастливцам австрийского фронта.
После долгого топтания на месте Ставка решает покончить с позиционной войной и прорвать неприятельский фронт.
И опять удача на стороне Алексея Алексеевича Брусилова. Пытается сделать прорыв Эверт на минском направлении, продвигается на 5–6 верст вперед и затем отходит на прежнюю позицию, потеряв до сотни тысяч солдат и шесть командиров полков[84].
Совершенно другая картина на фронте Брусилова. Великолепный знаток артиллерии, чрезвычайно способный полковник Кирей, которому было поручено уничтожение проволочных заграждений и пулеметных гнезд первой линии, труднейшая задача, блестяще справился с этой миссией: австрийский фронт трещал, войска лавой устремились в прорыв…
Имя Брусилова гремит по целому свету, он – величайший полководец Российской империи. Государь благодарит его рескриптом, посылает генерал-адъютантские вензеля и Георгия 3-й степени на шею. В Москве квартира его жены завалена цветами, поздравления сыпятся со всех концов России.
Между тем успех этого знаменитого прорыва был чисто тактический, более всего моральный, и серьезного стратегического значения не имел.
После отречения государя и ухода Алексеева генерал-адъютант Брусилов революционной волной выносится на вершину власти и в Ставке занимает высший пост Верховного главнокомандующего. Но остается недолго…
В ноябрьские дни 1917 года, в Москве, когда юнкера Александровского военного училища оказывали последнее сопротивление большевикам, палившим из пушек у Никитских Ворот, случайный осколок влетел в дом, где покинувший фронт Брусилов сидел у окна своей квартиры, и ранил его. В клинике профессора Руднева его оперировали.
Боясь большевиков, он не торопился оттуда выходить. Там я его и посещал несколько раз; а позже на квартире, уже в 1918 году, примерно в марте – апреле.
Брусилов не успокоился и решил, что роль его еще не сыграна. Хотя он и знал, что большевики шутить не будут, все же согласился принять скромную «должность» будущего диктатора России. Принять ее следовало из рук тайной организации, куда входил целый ряд московских общественных деятелей с офицерами Гренадерского корпуса. Знали большевики о планах Брусилова или нет, но после покушения на Ленина он был арестован. Рассыпалась в прах и вся организация.
Накануне моего отъезда с семьей на юг России, в начале сентября 1918 года, ко мне на квартиру прибежали жена и свояченица Брусилова и со слезами умоляли:
– Вы едете через Киев. Сделайте, что сможете, чтобы освободили Алексея Алексеевича! Там у Скоропадского немцы, они могут нажать на московских большевиков.
В Киеве я обратился к Кистяковскому.
Московский адвокат Игорь Кистяковский весной 1918 года, входя в упомянутую тайную организацию, вербовал туда толстосумов и старших офицеров. Это был ловкач и мастер на все руки. В июле он уже очутился в Киеве, заделался «щирым» и получил ни больше ни меньше как место министра внутренних дел у гетмана.
Кистяковский высокомерно меня выслушал и заявил, что ничего делать для Брусилова не желает.
О Брусилове все забыли. Но вот его имя снова появилось в печати во время польской войны, когда Пилсудский пошел на Киев. Говорят, что Брусилов признал большевистскую власть, был выпущен на свободу; его прежняя популярность была использована Кремлем, и он до конца жизни служил большевикам.
Мой первый начальник штаба в Люблине, генерал-майор Владимир Георгиевич Леонтьев, был чудный человек, добряк, очень способный, блестяще закончивший академию.
Служба в штабах корпусов в прежней России вообще была очень легкая, не в пример штабам дивизий или округов; мы заняты были лишь на маневрах и в командировках в войсковые части для тактических занятий с офицерами.
Как и в Вильно, из штаба расходились рано, на службу являлись в девять утра.
Леонтьев по вечерам играл обыкновенно в карты, я – в шахматы, у себя на квартире, с хозяином дома паном Под-грабинским, обрусевшим поляком. Играл этот «проше пана» великолепно, но чрезвычайно осторожно и строго.
Леонтьеву очень благоволил Клюев, начальник штаба Варшавского военного округа, и в 1913 году перевел его к себе генерал-квартирмейстером.
В первые же дни войны они оба печально закончили свою карьеру. Генерал Клюев, командуя корпусом у Самсонова, попал в плен, а Леонтьева сделали ответственным за этот разгром и отчислили в резерв.
Самсоновская трагедия общеизвестна. Ставка во главе с великим князем Николаем Николаевичем торопила Жилинского, командующего Северо-Западным фронтом, с наступлением.
Начальником штаба фронта был в это время генерал Орановский, генерал-квартирмейстером – Леонтьев.
Жилинский требовал от Самсонова немедленного перехода в наступление с его пятью корпусами. Самсонов резонно отвечал, что в двух корпусах еще нет обозов, а тяжелая артиллерия еще не подошла. Жилинский, боясь великого князя, ни с какими доводами не желал считаться и упрекнул даже Самсонова в трусости.
– В этом меня еще никто не упрекал, – ответил Самсонов. – Я слагаю с себя ответственность за все, что может произойти, и, исполняя ваш приказ, перехожу границу.
Ставка, конечно, за собой вины не признала. Самсонов застрелился при отступлении. Жилинского отчислили, а заодно с ним и бедного Леонтьева. Оставили одного Орановского, и то временно, дав ему 1-й кавалерийский корпус.
Леонтьев так и не получил больше никакой должности и умер под конец войны в Киеве от порока сердца.
Орановский дальше корпуса не двинулся, хотя это был незаурядный генерал, очень знающий и любимый всеми. Судьба его поистине трагична. Спасаясь от большевиков, он перебрался в Выборг. Но в 1918 году там началось вылавливание русских офицеров, их аресты и избиения. Предупрежденный, Орановский не успел переодеться и в генеральской форме вышел из своей квартиры. Его увидели на мосту, окружили и собирались схватить. Тогда он бросился в воду и поплыл. По нему открыли стрельбу и в конце концов пристрелили[85].
После отъезда Брусилова к месту нового назначения в Варшаву в командование 14-м корпусом вступил генерал-лейтенант Войшин-Мурдас-Жилинский[86]. Он в течение нескольких лет состоял генерал-квартирмейстером в штабе войск гвардии и Петербургского военного округа у великого князя Владимира Александровича.
Это был добродушнейший человек, мягкий, необычайно вежливый и воспитанный. Большей противоположности между этими двумя лицами, им и Брусиловым, нельзя и придумать. Для каждого у него было любезное слово, и я никогда не видел, чтобы он кого-нибудь разносил или сердился. Но если у Брусилова была военная жилка, то Мурдас-Жилинский при всех своих качествах был просто каптенармус. Никаких тактических учений он не проводил, никаких проверок командирам полков не делал, а посещая войсковые части своего корпуса, прежде всего направлялся в ротные кухни и хлебопекарни.
В хлебопекарнях было настоящее представление. Жилинский брал в руки каравай и внимательно в него внюхивался.
– Разрежь, – приказывал он хлебопеку.
Подносил краюху к свету и тыкал пальцем в мякиш.
– С закалом у тебя, братец, хлеб. Плохо вымесил тесто и поставил в очень горячую печь.
Затем пробовал кусок, жевал и изрекал:
– С кислотцей у тебя хлеб, перестоял на дрожжах, а ты проворонил.
– Так точно, ваше превосходительство, виноват, – отвечал испуганный хлебопек.
– Командир полка, будьте любезны обратить на это внимание.
После такого смотра – а они повсюду были схожи – Жилинский принимал приглашение откушать запросто в офицерском собрании.
Поразительная вещь, но всюду, куда бы мы ни ездили, меню этих завтраков было выработано с тем же безнадежным однообразием, как и смотры командира корпуса. Заранее было известно, что после водки и закуски дадут осетрину, затем жареную индейку, цветную капусту с горошком и мороженое.
Приказы об этих смотрах, как и у Брусилова, писались в штабе, но носили уже чисто интендантский характер.
На войне генерал Мурдас-Жилинский вышел со своим корпусом, на нем и застрял.
Жизнь моя в Люблине без близкой Варшавы была бы совершенно тусклой и, по сравнению с Вильно, неинтересной. Приятелей, с которыми можно было бы развлечься и временами кутнуть, я не нашел. Иногда лишь прогуливался в Саксонском саду с дивизионным интендантом подполковником Новиковым, но он был мало развит, собеседник блеклый, однако пользовался успехом у женщин.