Владимир Дрейер – На закате империи. Книга воспоминаний (страница 18)
Здесь я действовал вполне легально. В военном министерстве в Париже получил разрешение и выехал через Орлеан в городок Селль на реке Шер, притоку Луары.
Мне впервые пришлось на этих маневрах столкнуться с французскими строевыми частями.
До сих пор, приезжая в Париж туристом, я встречал только отдельных солдат на улицах и в кафе. Офицеров видеть не приходилось, им рекомендовалось носить штатское платье, ибо армия долгие годы была не в почете, после проигранной войны 1870–1871 годов.
В массе французские войска имели плачевный вид. Это особенно резко бросалось в глаза в сравнении с дисциплинированными немецкими частями, где все маршировало, перестраивалось и вело бой без разговоров, по команде, в образцовом строю.
Наблюдая идущую в походном порядке французскую пехотную колонну, я не верил своим глазам, что это войсковая часть, а не галдящая толпа, где все шагают как хотят, смеются, разговаривают, поют, ружья несут как лопаты, не обращая внимания на офицеров.
В маленьком городке Селль все рестораны и кафе были переполнены солдатами. В небрежных позах, в расстегнутых мундирах, они пили, ели, пели, орали… Среди этой солдатни сидели и офицеры всех чинов и рангов; держали они себя скромно, никто на них не обращал внимания, входившие чести им не отдавали.
Городишко Селль лежал в центре маневренного района, и я выбрал его для своей штаб-квартиры, чтобы с утра выезжать на велосипеде для наблюдении за операциями. Хозяин гостиницы оказался русофилом и сразу посвятил меня в историю города.
– Месье, здесь всегда шли войны… Жанна д’Арк, идя на Орлеан, остановилась на несколько дней в нашем городе и, что более замечательно, жила в этом самом отеле и спала в комнате, которую я отвел для вас.
Вполне возможно, что Орлеанская дева проходила через знаменитый Селль, но столь же несомненно, что и хозяева других гостиниц города держали комнату, где тоже ночевала Жанна д’Арк, и укладывали туда спать выгодных постояльцев.
Я рассыпался в благодарностях любезному французу, уверяя его, что совершенно недостоин подобной чести.
На следующее утро хозяин таинственно сообщил:
– Вы знаете, кто остановился у меня? Сам генерал Бонналь. И если вы хотите, я вас ему представлю, я ему уже говорил о вас.
Генерал Бонналь, начальник французской Академии Генерального штаба, только что вышедший в отставку по возрасту, с необычайной простотой и любезностью встретил меня внизу, где я пил утренний кофе, и без лишних слов предложил совершать вместе с ним поездку в его автомобиле. Это была необычайная удача и честь для меня, молодого офицера. Бодрый, живой, чрезвычайно интересный собеседник, острый на язык, Бонналь явился на французские маневры в новой роли. Правая газета «Голуа» (ныне «Фигаро») пригласила его быть ее корреспондентом, и он без колебаний принял предложение.
В течение целой недели мы носились с ним по полям боев, наблюдая за маневрами французских войск.
Я без стеснения высказывал ему свои мысли, критиковал распущенность солдат и с большим вниманием выслушивал его меткую отповедь.
– Вы не понимаете, – говорил он, – особенности нашего солдата. Немцы – это бездушная машина, которая отлично управляется своими офицерами. Выбыли офицеры из строя – и все эти манекены обратятся в толпу. У нас каждый рядовой знает, что делать в любой обстановке, и кажущаяся распущенность не так страшна в бою, где каждый воин будет на своем месте.
Последующая война это доказала – французы ее выиграли. Правда, Россия приложила к этому свою руку, потеряв четыре с половиной миллиона убитыми[71].
На этих же маневрах присутствовал наш начальник Генерального штаба Палицын.
В день окончания маневров мы подъехали к деревушке, где должен был происходить разбор в присутствии военного министра Пикара, начальника французского Генерального штаба Брена и самого «директора маневров» генерала Ланглуа.
– Представьте меня вашему начальнику Генерального штаба, – обратился ко мне Бонналь.
Палицын меня немного помнил по поездке в Вильно, куда он специально приезжал знакомиться с офицерами Генерального штаба в Виленском округе.
Увидев меня, Палицын был весьма удивлен.
– Какими судьбами вы здесь? – был его первый вопрос.
– После немецких императорских маневров я решил поинтересоваться маневрами французскими, ваше высокопревосходительство.
– Как, не будучи командированным, по собственной инициативе? Вот молодец! А с кем это вы там?
И Палицын, оставив французское начальство, сам пошел навстречу своему коллеге.
Они долго беседовали, жали друг другу руки, а затем Палицын, попрощавшись, повел меня представлять французским генералам.
Бонналь, относившийся с полным презрением к Брену и Пикару, не пошел и ждал моего возвращения. По окончании маневров я с ним вернулся в Париж. По дороге на берегу Луары в маленьком ресторанчике мы вместе завтракали, пили прекрасное «Анжу» – он ни за что не позволил мне платить – и распрощались друзьями на Place de l’Opéra[72].
Случайная встреча с моим начальником Генерального штаба чрезвычайно выгодно отразилась на моей карьере.
Осенью 1909 года совершенно неожиданно для начальника штаба Виленского округа была получена из Петербурга телеграмма:
«По приказанию начальника Генерального штаба командировать капитана фон Дрейера негласно на немецкие кавалерийские маневры под Альтенграбовом, с выдачей ему 350 рублей».
Мои шансы поднялись, начальство пожимало плечами, товарищи завидовали. К сожалению, как я говорил выше, на этой поездке я споткнулся, задачу до конца не выполнил. Шталмейстер кайзера, с которым я случайно ехал в одном купе из Берлина, увидел меня на шоссе возле императорских конюшен, почувствовал неладное и донес на меня, как на подозрительного иностранца. Это было на третий день маневров.
В четыре часа утра ко мне в гостиницу явился жандарм и без церемоний попросил сложить манатки и убираться, вывернув все в чемодане и проверив паспорт.
Считая свою поездку не выполненной до конца, вместе с рапортом обо всем увиденном, я вернул 175 рублей, незаслуженно полученные.
Мои частые служебные поездки за границу принесли мне в последующие годы громадную пользу.
Кроме официальных отчетов часто писал статьи в специальные военные журналы, «Военный сборник» и «Русский инвалид».
Бывая в частях пограничной стражи в Вержболово и Таурогене[73] для практических занятий тактикой с офицерами, я смог побывать в немецких приграничных военных собраниях – один раз в Шталлупёнене[74] у улан, второй раз в памятном Тильзите у черных гусар.
В обоих случаях меня приглашали к обеду, и хотя за столом все сидели строго по чинам, мне отводилось почетное место рядом с командиром полка. Одна из моих статей в «Русском инвалиде» об этих визитах, написанная в сатирическом тоне, попала в переводе в немецкую прессу и вызвала бурю негодования.
Свои впечатления о французских маневрах 1908 года я передал своему другу капитану Кросу, владевшему русским языком, он сделал перевод и поместил в «Revue mi-litaire des armees etrangeres»[75]. По 200 франков золотом пришлись на каждого из нас.
Путешествия по Европе
Моя любовь к загранице в молодые годы была чем-то вроде болезни. Я буквально не мог усидеть на месте и только и мечтал сорваться и куда-нибудь поехать. Об этом знали мои приятели и настойчиво просили прихватить их с собой, в случае если бы я вздумал взять заграничный отпуск.
Первый, кому я оказал такую честь, был капитан Генерального штаба Георгий Иванович Гончаренко, старший адъютант штаба 3-й кавалерийской дивизии в Ковно.
Добрейший Владимир Александрович Чагин, поворчав немного, отпустил меня на две недели перед Пасхой 1909 года. Я написал Гончаренко, мы быстро собрались и, что называется, навострили лыжи. Приятеля интересовал исключительно Париж.
– Париж так Париж. Едем в Париж.
В Берлине задержались на двое суток. На что-то поглазели, побывали в знаменитом Паноптикуме[76] в Пассаже. На утро третьего дня, взяв билеты 3-го класса, запасшись шахматами и надувными подушками, чтобы легче вынести 14-часовое путешествие на жестком сиденье, мы пустились в путь. На коротких остановках ели сосиски, пили пиво, а в вагоне играли в шахматы, чтобы убить время. В 10 часов вечера были уже в Бельгии.
В Брюсселе, где находились мои друзья и знакомые, я охотно остался бы на несколько дней, но должен был уступить своему приятелю, загипнотизированному словом «Париж».
И вот мы в Париже – чудесном городе конца Belle epoque[77]. Подъезжая к нему, мы уже напевали:
Так пели «лапотники»[78] в «Вилла Роде» в Петербурге.
Остановились на бульваре де Страсбур, в дешевой гостинице, вдвоем в одном номере для экономии.
В те молодые годы личный комфорт не играл существенной роли, а 400–500 франков, что болтались у нас в карманах, предназначались для более интересных целей.
Заняв номер, мы наскоро помылись и помчались на Бульвары. Это было накануне Пасхи; она в тот год была ранняя, но на улицах уже цвели каштаны, погода стояла теплая, грело солнце.
В то славное далекое прошлое, когда автомобили только появились и не отравляли бензином ни людей, ни деревья, Большие бульвары, густо засаженные громадными каштанами, были поразительно красивы.