Владимир Де Ланге – Вера и рыцарь ее сердца. Книга четвертая. Жизнь без десерта (страница 1)
Владимир Де Ланге
Вера и рыцарь ее сердца. Книга четвертая. Жизнь без десерта
Часть 1
Глава 1
К закату дня мороз крепчал и подгонял хозяйку добротного особняка быстрее кидать мокрое бельё из тазика на натянутые верёвки. Мокрое бельё тут же коробилось, и вода, стекающая с постиранных рубашек и штанов, моментально превращалась в причудливые сосульки. Ветер нехотя раскачивал бельевые верёвки, за высоким забором сгущались сумерки, и над таёжной деревней стояла трескучая тишина.
Зимний субботний вечер скоротечен, как ни старайся его задержать, быстро управляясь по хозяйству, он безропотно покоряется ночи.
Закончив стирку, Вера вышла из бани, потянулась, осмотрелась и вновь принялась за дела. Теперь она бегала по всему двору то с вёдрами воды, то с бадьёй распаренного зерна, то с охапкой дров на руках, при этом ловко огибала высокие сугробы. Хотя её одежда хранила городскую принадлежность – вельветовые штаны ярко-зелёного цвета, драповый берет, припорошенный соломенной крошкой, синяя импортная куртка, подвязанная по талии шпагатом, – но в сноровке управляться по хозяйству эта ладная женщина не уступала деревенским.
Напоследок Вера протащила корыто с коровьими лепёшками сначала по двору, потом через узкий проход между баней и туалетом, за которыми открывалось заснеженное картофельное поле, чтобы вывалить свежайший коровий навоз из корыта на мерцающий синевой снег, как удобрение под будущий урожай. Затем с пустым корытом и с песней «Ой, мороз, мороз, не морозь меня… не морозь меня, моего коня…» отправилась в сарай, где зимовали корова, бычок, свиньи, курицы и две овечки.
Двор, огороженный забором и деревянными пристройками, освещала тусклая лампочка над крышей крыльца. Протоптанные во дворе дорожки с высоты птичьего полёта, могли показаться звериными тропами, веером расходящимися от дома, сделанного из прокопчённого бруса, и каждая тропинка имела свой пункт назначения.
Самые протоптанные дорожки вели к стайке, бане и колодцу, а заснеженные и извилистые – к туалету и гаражу, зато от крыльца к высоким воротам можно было дойти по тротуару, состоящему из двух широких досок. Тротуар, гордость хозяйки, каждое утро очищался от снега метлой, он проходил в метре от стены дома, имел форму прямого угла, и по нему ходить даже в слякотную погоду было большим удовольствием.
От крыльца к деревянному навесу пролегла прямая, хорошо утрамбованная, дорожка, по бокам которой высились высокие сугробы. Под этим навесом стояла нескладно сложенная поленница, а перед поленницей – чурка с топором-кувалдой в кривом распиле.
С западной стороны дровяной навес подпирался стайкой, а с восточной – почерневшей от времени баней.
Баня и стайки были срублены из брёвен и имели такой старообрядческий вид, что вызывали у Веры необъяснимую тоску по царскому времени. Как в бане, так и в стайке имелись оконца. Если оконце в стайке, где выкармливались свиньи, выходило на картофельное поле, чтобы через него выкидывать свиной навоз на огород, то оконце в бане глядело на внутренний двор, чтобы парящемуся было видно крыльцо дома, и под банным окном высился большой сугроб, где пряталась собачья будка.
В метре от бани примостился дощатый туалет, который одним боком навалился на гараж, построенный Вериным папой для машины, но машины там не было, машина стояла в центре двора, заваленная снегом, – в ней кошка по весне выпестовала своё потомство. Туалет был сколочен из досок рабочими больницы, в нём Верин папа соорудил самодельный унитаз, украшением которого была цветная фабричная крышка. Хорошая вентиляция нужника достигалась дверными щёлочками, через которые проглядывался весь двор.
С восточной стороны двор был огорожен забором, который подпирала поленница, а с западной стороны – сараем для коровы и штакетником с калиткой, ведущей на огород. С улицы, если две глубокие колеи от широких колёс совхозной техники можно было назвать улицей, парадный фасад дома украшали тонкая берёзка в заснеженном палисаднике, два окна, которые по вечерам светились красными атласными шторами, и царские ворота, изнутри запирающиеся на деревянный засов.
Начиная от гаража, где хранилось зерно, до ворот протянулась вдоль забора кривобокая поленница, а перед ней посередине стоял колодезный домик, к нему можно было пройти от тротуара по узкой обледенелой тропке.
В новогодние морозы вода в колодце за ночь покрывалась ледяной коркой, чтобы её разбить, Вера бросала ведро, набитое камнями, – лёд трескался, а потом она быстро черпала воду, самоотверженно крутя ручку барабана, которая так и норовила выскользнуть из рук.
К стайке и сараю, где зимовали корова, телёнок и куры, вела тропинка от крыльца налево, между ними был проход на летний выгон, и это всё находилось под высокой крышей, где с осени сушилось сено. От сарая к дому был склочен ее высокий заборчик, отделяющий двор от огорода, он был завален снегом, а со стороны улицы огород хорошо просматривался через штакетник. Урожаем овощей гордиться Вера не могла, зато георгины у неё вырастали на славу, и редкие прохожие любовались цветами до начала заморозков.
Этот врачебный дом был выстроен на высоком берегу сибирской речушки, за которой начиналась тайга, где жили дикие звери и болотные духи. В этом добротном доме, в таежной сибирской деревне Андрюшино, уже три года жила Вера.
***
Вера любила субботу, особенно когда все дела по хозяйству завершались и для неё наступал субботний отдых – предвестник долгожданного покоя воскресного утра.
Как это замечательно – просыпаться в воскресенье от шёпота детворы и от желания готовить им завтрак! Зимой корову доить не надо, пока она в запуске, а вся домашняя скотина уже с субботнего вечера была вдоволь напоена и накормлена, поэтому не имела права тревожить покой хозяйки по выходным дням.
Как заслуженную награду воспринимала Вера свою очередь идти в баню.
Парилась в бане Вера всегда в своё удовольствие. За целую неделю это было то короткое время, когда у неё появлялась возможность припомнить свою принадлежность к женскому полу, которая уже представлялась ей прогоревшими углями, тлеют себе потихоньку, но жара не дают. Женщина давно отучилась себя жалеть, потому что для жалости к себе уже не было сил. Теперь её верными спутниками по жизни были усталость и одиночество.
Что толку жаловаться, когда нет рядом утешителя? Да и какие могут быть сентиментальные переживания в бане, когда мыться Вере приходилось самой последней из семьи и зачастую за полночь, в то время, как чистые и выпаренные ребятишки ждали её возвращения сидя за кухонным столом. По семейной традиции, после бани полагались или беляши, или манная каша.
Пока детвора ожидала прихода мамы из бани, Катя по праву старшей пугала малышей рассказами про банницу, которая в полночь выбиралась из-под скамейки в парной для охоты, чтобы затащить несчастного ребёнка под лежанку, где чернела вода, а зимой – лёд. Слушая старшую сестру, Таня с Витей и слова не могли сказать от страха и гордились своей мамой, которую боялась не только банница, но и вся деревенская детвора.
Хотя в тот морозный день в бане было не так жарко, как обычно, Вера довольствовалась и тем теплом, которые давали остывшие угли. Она нещадно била себя берёзовым веником, вбивая последний жар в тело, чтобы согреться на всю неделю вперёд.
Надо сказать, что в бане ей часто припоминался разговор с одной весёлой вдовой.
Болела вдова редко, но на приём к Вере ходила регулярно. Жаловалась эта славная татарочка не столько на свои болячки, сколько на вдовью участь.
«Ох, Вера Владимировна, однако досталось мне горя-то полные кошёлки. Детей-то я, однако, одна, без мужа, ро́стила, а где они теперяча? В город подались, однако, большими людьми стали. Я-то и не горюю, я баньку себе протоплю, жаркую-прежаркую, на верхнюю полку заберуся и хлястаю себя веником, однако, между бёдрами по одному срамному месту, чтобы не зудело и мужика не просило. Всяку таку дурь из себя выколачиваю, чтоб не донимала».
Этот совет одинокой вдовы и Вере пригодился. Она опять плеснула из ковшика воду в духовку, угли ворчливо зашипели, и горячий пар нехотя поднялся к прокопчённому потолку. Отхлестав себя с оттяжкой, женщина с жалостью посмотрела на самодельный веник, который уже потерял листву и превратился в метёлку из прутьев.
Когда все субботние традиции были соблюдены и сытые дети лежали по койкам, Вера опять вышла на крыльцо. Зная свою врождённую рассеянность, она выработала привычку уходить на ночной покой задом наперёд, чтобы перед сном самой убедиться, что во дворе всё в должном порядке.
Ну вот, как всегда, она забыла выключить свет в бане.
В длинной ночной сорочке, с наброшенной на плечи фуфайкой и в домашних тапочках на босу ногу Вера пробежалась в баню, вывернула лампочку под потолком и поспешила обратно, но у самого крыльца она вдруг остановилась и шагнула шага три назад, чтобы разглядеть лучше ночное небо, закрытое с четырёх сторон домом, высоким забором и дворовыми постройками. Пусть у неё тяжелели от инея ресницы, пусть мороз холодил пальцы ног, но разогретая баней кровь ещё гудела в её теле.
Женщина стояла посреди снежной тропы, между крыльцом и баней, в надежде, что мороз остудит постыдное желание быть любимой мужчиной, которого не было рядом. Но напрасно. Над ней в кромешной тьме тихо блистали звёзды, такие же одинокие, как и она.