Владимир Чёркин – Перерубы (страница 3)

Иван не стал ждать представителей закона и задал стрекача.

– Держи его! – в сердцах кричал прохожий, морщась от боли в колене.

А Иван всё прибавлял и прибавлял ходу, с лёгкой рыси перейдя на стелющуюся рысь.

– Держи-и-и! – доносилось до него. – Я тебя, подглядывальщик, научу, как подглядывать, там тебя научат.

Хоть и боялся Иван, но понял, что бегущий человек больше подозрителен. А тут увидел, что чья-то калитка открыта: ветерок её то открывает, то закрывает. Нырнул в неё. Закрыл и стал осматриваться, нет ли собаки и хозяина, не растёт ли редиска. Нет ни редиски, ни хозяина, ни собаки.

Тем временем крик утих. Подождал ещё малость, собрался с духом и смело выглянул из калитки, чтобы люди не заподозрили, что во дворе чужом шастает. И сразу увидел спешащего, кругленького такого, от соседней калитки с криком: «Эй, ты чего там делаешь? Теперь я знаю, кто кочета у меня утащил!»

Сообразил Иван, что если будет бегать туда-сюда, то привлечёт вновь внимание, потому и сказал:

– Чего орёшь, дома не сидишь? За квартплату квитанцию принёс, сумма-то большая в ней указана, а тебя нет, вот и сунул её под дверь, – и ведь сообразил, как задеть человека словами побольнее.

Мужик остановился:

– Большая, говоришь? – А у самого челюсть отвисла. – Ай, опять надбавили, туды их растуды, житья не дают, – и в калитку лезет, в которой стоит Иван боком. – Соседи, едрит их в дышло, семнадцать кур украли.

– Тоже мне соседи! У нас в деревне, где я раньше жил, за это бы сразу сожгли, – посочувствовал ему Иван.

– Ну нет, я в милицию… Одного петуха оставили, думал ещё кур к нему прикупить… А тут новая беда: квартплату повысили, едрит их в дышло. Одна беда не ходит, другую за собой тянет.

Иван из калитки боком-боком и к тому забору направился, где лопата лежала. Оглянулся, а мужик из калитки выглядывает и кулаком ему грозит. Видно, удостоверился, что нет повышения за квартплату. Сердце смягчилось, потому и не кричал про кур, только кулаком семафорил, как тыквой на палке.

Подошёл Иван к забору и вспомнил, как надул человека небылицей, как изменилось у того лицо, обо всём забыл – и про кур, и про петуха, про него самого в чужом огороде. Решил и здесь так действовать. Ну, если войдёт во двор, а хозяин выйдет с вопросом: «А чё ты здесь делаешь?», так и скажет ему: «Иди разберись с бухгалтером, который меня сюда послал по поводу недоплаты за полгода, и пени большую тебе насчитали, и за квартплату прибавили».

Смело открыл калитку, огляделся – вон она, родимая, честная, у забора лежит. Кинулся к ней. Схватил и хотел выпрыгнуть из калитки, а тут беседку круглую увидел, всю облепленную прошлогодним плющом и хмелем, и узкий проём двери. Мигом с лопатой в неё и на крашеную холодную скамейку плюхнулся задом. «Здесь пережду, ночью пойду. Хоть и холодновато здесь, а всё-таки подальше от греха и милиции». И только он так подумал, как возле дома раздалось "иу-иу-иу". Задрожал от страха Иван, сполз на пол, сердце оборвалось. Лопата упала, звякнула. Ему показалось – пушка выстрелила. Зубами от злости на неё заскрипел, лёжа на дощатом полу беседки. Потихоньку дырку пальцами расширил – и сердце от страха зашлось. Там милиционер стоит в воротах, и с ним ещё двое. «Слышишь, – говорят, – ловить надо, план не выполняем. Надо начальнику телегу накатать, в верхах отчётность нужна. Так что давай через час к начальству, хоть на бумаге ловить будем». Задрожал Иван: ещё бы – в лапы органов попал, сам себя в каталажку засадил. «Приду», – сказал тот. Ушли двое, машина загудела и тронулась, а хозяин в дом зашёл.

Иван, ни жив, ни мёртв, пружинистой походкой от беседки до калитки бесшумно дошёл, словно лёгкий ветерок пронёсся. Тихо щеколду поднял, калитку резко открыл – и пулей в неё с лопатой на плече.

Вышел за город на дорогу в деревню. Но испугался своей мысли, задрожал: «Днём с лопатой на дороге – одно, а милиция по дорогам ездит». Осмотрелся: недалеко дачи, пустырь, а за ними кусты сирени. Кошкой пугливой заполз в них. Решил здесь переждать до ночи, глянув на тусклое весеннее солнце: «Зябко! Но ничего, потерплю».

Так он лежал в кустах, когда к нему подбежала щенячьего возраста пушистая собачонка и, учуяв незнакомца, наморщила носик, оскалила зубы: "Р-р-р, га-гав!".

– Кто там, кого ты увидела? Пуня, иди сюда, не сотрясай воздух по-пустому, всё равно тебя никто не боится, не смеши мои туфли.

Собачка кинулась на зов. И Иван увидел, как она, завиляв своим пушистым хвостом, похожим на метёлку тростника, запрыгнула на руки женщины и, взвизгнув, стала её лизать. «Тьфу ты!» – брезгливо поморщился он.

– Хватит, хватит, ласкунья, – останавливала женщина свою Пуню. – И не гавкай, не пугай дачников.

Собака вывернулась из её рук и снова бросилась к кустам, чтобы маленьким, но отважным сердцем защитить хозяйку от посторонних.

– Иди, иди отсюда! – шипел на неё мужик.

А собачка всё сильней заливается, из себя выходит.

– Это кто там? – женщина раздвинула кусты и… встретилась взглядом с Иваном. – Ты что тут делаешь?

– Я тут, я тут, – не зная, что сказать, затрясся Иван, – я тут, камыш… камыш шумел… – и жалко улыбнулся.

– Пьяный, что ли, наелся донельзя?

– У меня тут честная лопата, – Иван схватился за неё.

Собака и женщина поняли это одинаково. Четвероногая в страхе кинулась бежать, а женщина протянула: "Ой…", схватилась за сердце и, медленно опускаясь, упала в обморок.

От такого поворота дел Иван чуть не заплакал: «Господи, да что это за день такой?! Тюрьма так и хочет открыть для меня дверь. Где же мой ангел-хранитель? В какое же дерьмо я вляпался!» С этими словами Иван вылез из-за кустов и наклонился над женщиной, продолжая путано: «Да вы что, тётенька, посадить меня хотите?» Вгорячах плохо соображая, понёс ерунду: «Да я вам за газ и за квартплату в два раза больше принесу!» Женщина очнулась, открыла глаза и застонала: «Шельмец, лопатой не убил, так известием добьёшь! Убивец, так и хочет смерти моей». Поднялась.

Иван не стал ждать продолжения излияний. «Дачи кругом, я в кустах – люди милицию вызовут», – рассудил он. Выскочил и, петляя между дачами, пролетел вмиг несколько кварталов.

Вылетев с дачного посёлка, увидел кусты безлистного терновника. Залез в них, на кустах ещё висели прошлогодние сморщенные терновины. Присел на корточки, решив отдышаться. Потом пристроился поудобнее и задремал, успокоенный. Солнце светило жарко, и тепло неслось на него. Затем потянуло вечерней прохладой. «Бр-р-р,» – поёжился он. Встал и пошёл в сторону своей деревни по дороге, которая проходила мимо кустов, где он сидел.

«Ну вот, не живой, не мёртвый. Дорога – катись или топай. Только на ней всё видать. А если милиция проедет? В автобусе бы доехать, – с тоской подумал он. – Шофёр знакомый одним маршрутом ездит, довезёт, коль попрошу, потом за проезд отдам». И отогнал тут же мысль. «Небось, уже всем сообщили, на каждом перекрёстке стоят, ждут. Приметы шоферам дали. Это же надо, по заду генсеку – ляпнул, не подумав. Да за такое упекут!»

Так и шёл. Машина появится – нырял в посадки, машина проедет – выходит на дорогу. Может, и дошёл бы без приключений, бормоча без остановки: «Язык мой – враг мой, надо же такое ляпнуть. А всё из-за тебя, разлюбезная честняга!»

Так вёрст пять отмахал с ноющими ногами и не заметил, как из-под высокой насыпи выскочила бродячая собака и, гавкнув, кинулась к нему, защищая свои охотничьи угодья от человеческого посягательства. От неожиданности Иван выронил лопату. Волос стал дыбом, стянуло кожу на голове, аж кепка поднялась. Стоял-стоял, а собака всё гавкает и не подходит. Тогда наклонился Иван, взял лопату. Собака отступила, но не убежала.

И тогда вся злость и весь страх вылились у человека в ярость.

– А-а-а! – заорал он и кинулся к собаке, подняв лопату. – Убью! – взревел, и за ней.

Собака – в посадки со скулежом. А он за ней, грудью откидывая ветки, с хрустом и треском ломая ногами сушняк, обрывая лицом паутину и чувствуя её нежность на потной коже. «А-а-а!» – неслось звериное по посадкам. «Ай-я-яй!» – нёсся визг испуганной собаки, которая еле успевала лавировать по кустам посадок. «Ай-я-яй», – удалился собачий плач.

Запыхавшись и задыхаясь от жары и безветрия, Иван остановился, затем пошёл домой, переставляя лопату и зло думая о ней: «Это из-за тебя такого натерпелся. Ты меня чуть в тюрьму не посадила. Пива не дала выпить. По шее накостыляли. А теперь ещё я и без ног из-за тебя остался». И такая злость закипела у него в груди на неё, на эту самую честную лопату, что он остановился и, взяв за конец черенка, раскрутил её над головой и отпустил.

Как птица с длинным хвостом, взмыла она вверх и, пролетев метров тридцать, упала в глубокий овраг. И там зазвенела, ударившись о камень на дне глубокого оврага, потом послышался всплеск. «Вот так!» – сказал Иван и зашагал прочь. Но, пройдя с километр, остыл от злости и стал рассуждать здраво: «Приду, лопаты нет, денег нет, ночь. «Где целый день был? – спросит жена. – Куда деньги дел?»

И он замедлил шаг. Потом остановился и повернул назад. Подойдя к краю глубокого оврага, посмотрел вниз: ничего не видать, надо утра дождаться, да холодно на весенней земле. Посмотрел – поле рядом, омёт. С радостью к нему и залез в сено. Свернулся в нём в комочек и, чувствуя голод, лежал, злился. Он бы сейчас кого-нибудь побил бы. Но бить себя неудобно, а рядом никого не было. Тогда он перенёс свою ярость на свой язык. «А ты, язя, всегда меня подводил! Раз из-за тебя меня били, ты высунулся и сказал одной женщине, что её муж ей изменяет. Потом её муж врезал мне в левый глаз со словами: «За левый глаз не судят!» И я долго ходил офонарённый. И сейчас, когда я гонялся за собакой, ты пытался вылезти у меня изо рта. Ты думаешь, я не знаю, для чего ты пытался вылезти? Ты хотел показать, что я собака, попотеть языком и кровь охладить? Нет! Ты хотел сказать псу, что ты боишься его! Да оскаль ты зубы свои, покажи свою ярость – и пусть он от тебя удирает. А ты догоняй его и рви ему гачи. И гавкай на него, как бы говоря: на кого ты руку и ногу поднял?!»