Владимир Чубуков – Прах и пепел (страница 79)

Мне всегда было любопытно, что происходит с людьми после смерти. Каким образом они входят в некросферу? Им предоставляется выбор – стать обитателем некросферы или отправиться в полную неизвестность? Тут ведь многое неясно, покрыто туманом недомолвок. А что творится с сознанием в самый момент смерти? Воспринимает ли оно само себя пребывающим в теле или где-то вне его?

Сейчас я не мог разобраться с собственным восприятием. Состояние было совершенно нелепым. Я понимал происходящее, но не мог понять – как именно я понимаю, где центр моего мышления, где моя точка зрения в пространстве? Я внутри себя или вне?

Руки, державшие мою голову, вскинулись, чтобы затем с силой опуститься и размозжить мой череп о каменный пол. Тогда и наступила окончательная несомненность глубокой тьмы, в которой вились черные струи.

Ко мне то ли ползли черви, то ли тянулись длинные гибкие пальцы. Побеги Исконной Бездны прорастали сквозь границу миров. Дыхание Абсолютного Ужаса леденило и жгло одновременно. Я увидел изнанку жизни. Увидел сущность субмертвецов. Не те человекообразные формы, в которых они представлялись живому глазу, но истинный вид, открытый взгляду изнутри смерти. Это были кошмарные насекомые: тараканы, богомолы, клещи, сколопендры – вся эта дрянь чудилась в их омерзительных фигурах.

Настина душа, покинувшая тело, походила на рваную ткань. Каким-то необъяснимым чувством я понял: Аид, ставший Настиным сыном, в клочья разодрал ее душу. Лохмотья душевной субстанции колыхались, как водоросли в текущей воде. Никогда не думал, что душу можно разорвать, будто тряпку, всегда считал, что душа едина и неделима. Странным было еще то, что, видя рвань этих лохмотьев, я не испытывал ни малейшего сострадания, словно бы всякое родственное чувство умерло во мне. Может, я и правда безумец, лишенный эмпатии: до поры притворялся нормальным человеком, обманывая всех и заодно себя, а теперь сбросил личину?

Пытаясь взглянуть на себя, на свою душу, я не увидел ничего, словно состоял из пустоты. То ли смерть препятствовала самовоззрению, то ли кислота Абсолютного Ужаса уже начала пожирать меня.

Будто листья, сорванные осенним ветром, кружились во тьме демоны и мертвецы. Среди них, как метеоры, пролетали живые люди: падали во плоти в Бездну, пламенея огнем запредельного безумия, бешеного страха, приправленного извращенным нечеловеческим счастьем.

Двое любовников – болезненно-прекрасные фигуры – намертво сцепились в совокуплении, будто вросли корнями друг в друга. Они уже ненавидели один другого, но не могли освободиться. Она пыталась выцарапать ему глаза, он старался разорвать ей рот. Кувыркаясь, эти двое летели в ад, а может быть, еще глубже него.

Рушился мир, его обломки превращались в блики и светотени: дыхание Бездны конвертировало материю в призрачный абсурд. А навстречу обломкам и обрывкам бытия поднимался Изначальный Господь – дикое нагромождение необъяснимого кошмара, освобожденного от уз, изголодавшееся и ненасытное Нечто, чему не найти настоящего имени, при первом взгляде похищающее разум, наделяющее антиразумом – при втором.

Субмертвецы насекомыми-паразитами вились вокруг своего Господина. Тьма углублялась, проваливаясь в саму себя. Пространство искривлялось, грани его координат лязгали, как ножи. Обрубки тел летели мимо меня, обретая собственную индивидуальность. Отрезанные пальцы смеялись, содранная кожа пела хвалу новому Богу, древнему, как само забвение, брызги крови проповедовали сокровенные тайны, чешуйки ногтей искрились восторгом. Логика вещей, ставшая почти видимой, словно марево жаркого воздуха, извивалась бесконечным змеиным клубком. Фундаментальная триада – Бытие, Небытие, Антибытие – перемешивалась в катастрофическом хаосе, порождая фантомы миров, которые, будто хищные твари, набрасывались на людей и демонов, проглатывали добычу и вскоре разрушались, то угасая, то взрываясь, то превращаясь в кошмарные провалы.

Господи! Господи! – не то молился, не то вопил от беспредельного ужаса я, сгусток беззащитной пустоты, еще мыслящий, но уже утративший имя и форму, постепенно теряющий остатки разума.

Имя

Я точно знаю: родители приготовили для меня несколько имен. Собирались выбрать одно. Колебались долго, спорили, все откладывали решение. Сошлись же на том, что дадут имя, как только я рожусь. Увидят меня – так сразу и поймут, как меня назвать. Первое впечатление, которое я, новорожденная, на них произведу, станет решающим, определит выбор.

В том, что я – дочь, они не сомневались. Поэтому и я не сомневаюсь, считаю себя их дочерью, а не сыном. Хотя в чем разница меж сыновьями и дочерьми, мне пока не ясно. Но это ничего, потом узнаю.

Сейчас, покуда не родилась, я ничего не вижу, зато многое слышу и чувствую, а что-то как бы припоминаю через кровь, правда, понятно мне далеко не все. В общих чертах у меня уже сложилась картина мира – мира вокруг моих родителей. Интересно будет сравнить, когда, наконец, увижу его, насколько совпадает он с тем, что я о нем навоображала. Надеюсь, отличий будет не так уж много.

Я умерла во время родов. Извлекли меня на свет уже мертвой. И то, что я увидела, выйдя из маминой утробы, – вот вопрос: увидела или только воображала? Мертвые, они вообще могут видеть? Загадка. Когда встречу какого-нибудь мертвеца, надо не забыть спросить об этом.

Каким-то образом я могла чувствовать происходящее со мной. Не знаю, что это было за чувство, может быть, то самое воображение, которое до сих пор заменяло мне зрение? Возможно ведь, все наоборот: не воображение служит заменой для зрения, когда с ним что-то не так, а зрение – замена для воображения. Может быть, по-настоящему мы, люди, должны пользоваться только воображением, через него видеть мир и друг друга, но оно часто страдает от каких-то своих болезней, поэтому мы и пользуемся зрением – во избежание нелепостей, которые неизбежны, когда доверяешь нездоровому воображению. Впрочем, у зрения ведь тоже свои болезни, поэтому и с ним надо быть осторожным. Я, правда, так и не узнала, что оно такое – зрение? Каково это – видеть глазами?

Я могла слышать мысли окружавших меня людей, видевших мир, и тем самым тоже как бы видеть его, точнее, воссоздавать с помощью воображения, по тем следам, которыми наследил мир внутри зрячих.

Меня отнесли сквозь холод, обвитый шипящим ветром, вдоль волокон которого летели мелкие кусочки воды. Над головой человека, что держал меня, пронесло ветром скомканную птицу. Я успела послать ей свое приветствие, но птица не ответила. Она все-таки была живой и, похоже, считала ниже своего достоинства разговаривать с мертвецами.

Внутри моей мамы, в ее сердцевине, стояла сейчас пустота; что, если эта птица летела к ней, чтобы поселиться там вместо меня? Не знаю, устраивают ли птицы гнезда себе в материнских утробах, после того как матери рожают детей, и место освобождается, но, мне кажется, такое вполне возможно.

Место, куда меня принесли из роддома, называлось моргом. Я примерно знала, что это. Морг – это посольство страны мертвых в стране живых. Само слово «морг» означает моргнувшие и уже не выморгнувшие глаза, навсегда скрытые за сомкнутыми веками.

Человек, который нес меня, думал было – я слышала его мысли, не слишком отчетливые, но различимые – отнести меня на помойку и бросить в мусорный бак, но передумал и принес в морг, благо тот был недалеко от роддома.

В морге лежал на столе пожилой труп одинокого никому не нужного человека, таких называют «бомжи». Бомж. Как же это красиво звучит! Как бы удар колокола – бом! – и следом такой звук вжикнувшего механизма – ж-ж-ж!

Бом-ж-ж-ж!

Я приветствовала труп бомжа, но тот не ответил. Мне стало даже обидно. Ладно, птица не отвечала мне, она живая и поэтому вправе игнорировать мертвых, но этот что?! Тоже ведь мертв, как и я.

Впрочем, обида тут же ушла. Было интересно, что сейчас произойдет? Наверное, что-то неожиданное, что-то чрезвычайно важное.

О, так и есть! Творилось нечто чудесное.

Бомж был раскрыт, в его чреве поселилась пустота на месте удаленных внутренностей. В эту утробную пустоту меня и положили, так что пустоте пришлось потесниться. Створки вскрытого живота сомкнулись надо мной, их края скрепила нить, и я стала кладом, спрятанным в утробе мертвого бомжа. Так неожиданно и здорово! Как говорила моя мама в моменты особенного восторга: что за прелесть!

Вселившись в труп бомжа, я тут же узнала, как его зовут: Георгий Леонидович Двигун. Откуда узнала, я и сама не поняла, он ведь молчал, еще не заговаривал со мной. Наверное, так оно всегда и происходит, когда мертвых младенцев прячут внутри мертвых старцев, – знания из большого трупа сами лезут в маленький труп. Знания – это ведь такие назойливые существа, которым всегда хочется распространяться, перескакивать с одного носителя на другой, вот они и пролезают в малейшие щели, просачиваются сквозь поры, везде находят лазейки.

Я узнала, что Георгий Леонидович Двигун существовал без всяких родственников, его труп был невостребован, поэтому его решили похоронить с добавкой меня, о чем никто и знать не знал, кроме человека, принесшего меня из роддома, а также человека, обитавшего в морге, и самого Георгия Леонидовича Двигуна.