Владимир Чубуков – Прах и пепел (страница 78)
Вот это, думал я, со мной и случилось. Может быть, потому и случилось, что я тогда внимательно слушал рассказ врача на эту тему. Ведь известно же, что интерес к вопросам психиатрии у простого человека без медицинского образования часто служит симптомом психического расстройства, которое уже подтачивает разум. Внутренняя гнильца психопатологии проявляет себя в резком обострении внимания, едва только подгнивший человек заслышит рассказ на психиатрическую тему. Черт его знает, где тут следствие, а где причина – безумие обостряет интерес к психиатрии либо из самого интереса рождается безумие, – но, так или иначе, я, похоже, попал в ловушку.
Настя же переубедила меня, сумела доказать, что я нормален, а мое бормотание во сне – не психическое расстройство, но подлинное мистическое откровение. Уж не знаю, почему так вышло, только не я, а Настя фанатически уверовала в это откровение, я же заразился верой от нее. Вспыхнул и загорелся, как одна свеча от другой свечи.
Субмертвецы развернули перед нами захватывающий и кошмарный план, по которому беременная Настя выпьет сперму Аида, чтобы заставить его воплотиться в нашем малыше – воплощение произойдет мгновенно, – а я тут же принесу воплощение Нечистого бога в жертву Господу Исконной Бездны, заклав приносимое освященным лезвием. Конечно, таким способом Аида не уничтожить – погибнет лишь воплощение. Это все равно что отрезать у спрута всего одно щупальце. Но, принесенное в жертву, воплощение Аида станет ключом, отворяющим дно преисподней, ниже которого таится то, что страшнее ада.
Вырвавшись, оно пожрет ад, Нечистых богов – Аида и Гекату, демонов, которыми они окружили себя, мертвецов, поклонившихся Нечистым, и всех, кто служит им на земле. Тогда наступит Абсолютный Ужас, пред которым адская тьма покажется раем.
Ради этого мы с Настей пошли на все. Она, любимая, убедила меня, что мы должны пожертвовать всем: и нашим ребенком, и собственными жизнями.
– Ведь истина дороже всего, – говорила она, обжигая меня взглядом своих прекрасных карих глаз. – Да пусть он хоть провалится и сгорит, весь этот мир, лишь бы истина восторжествовала!
В такие вдохновенные моменты Настя впадала в патетику, начинала выражаться высокопарно, но это мне и нравилось в ней, даже физиологически возбуждало.
«Да, да, именно так, – думал я, чувствуя, как наливается кровью моя плоть, – пусть истина восторжествует! Пусть все провалится и сгорит!»
Человек ведь такое существо, которое способно к бескорыстию в самых высших его формах. А это значит, что человек может – просто так, без всякой выгоды для себя, из одного принципа – уничтожить весь мир, столкнуть его в пропасть и восторженно броситься следом.
Поэтому я сейчас и кромсаю чудовищный плод в Настином чреве – плод, из которого все еще не улетучились признаки жизни. Или мне только мерещится, что он шевелит своими отростками, своими полупрозрачными когтями?
Кажется, будто мою голову окружило обжигающее облако пара, дышать в котором – сплошное мучение. И я словно слышу чей-то заботливо-ехидный шепот. Голосом доктора Сугробина этот шепот внушает мне:
«Да у вас же типичная компульсия! Вы сами подумайте! Больных в таком состоянии одолевают навязчивые влечения – особенно сильно хочется причинить вред близким родственникам. Неужели вы не понимаете, Сергей Константинович, что у вас симптомы как раз такого рода? Ну, посмотрите же на себя: несомненное психическое расстройство!»
Слыша это в своей голове, я только с еще большей яростью наношу удары ножом, боясь, как бы подлый шепот не поколебал моей уверенности, не отнял силы. Вера без сомнений, способная взлететь над любой ловушкой, над сетью приземленного рационализма, – это единственное, что мне сейчас нужно! Голос Сугробина в голове – наверное, голос Аида, старающегося ввести меня в заблуждение, посеять страх, поколебать решимость, внушить бессилие.
Настя еще жива. В ее оцепеневшем взгляде нежность и любовь перемешаны с жутким безумным исступлением. Судороги, сотрясающие ее, напоминают сладостную дрожь любовного акта! Словно бы не нож я вонзаю в ее растерзанное чрево, но ввожу в ее лоно свою крайнюю плоть.
А вокруг уже сгущается пустое пространство, набухает от Абсолютного Ужаса, который призван жертвоприношением и вот-вот хлынет в нашу реальность, как ядовитый гной из прорвавшейся опухоли.
Что это?
Безобразные лица субмертвецов возникают в воздухе. Дымчатые и полупрозрачные, они все больше плотнеют. Глаза горят, провалы ртов кривятся в страшных улыбках.
Я останавливаюсь. Маленькая тварь в кровавом кратере вскрытого Настиного живота, похоже, мертва. Мой нож выклевал все жизненные силы из этого чудовища. Настя пока не умерла, она еще дышит.
Я озираюсь. Пространство могилы расширилось. Пропали стены и потолок, их сменил расходящийся по всем направлениям простор, тусклый полусвет примешан в нем к густому мраку. Значит, структура некросферы, да и обычной реальности, уже нарушена вторжением Исконной Бездны. Все пространство вокруг нас – Насти, меня и нашего хозяина-мертвеца – постепенно заполняется монохромными фигурами, словно сошедшими со старого пожелтевшего фото. Наш хозяин, скорчившись на полу, судорожно дергается всем телом, как при ударах электрическим током.
Тела субмертвецов не имеют зооморфных признаков, они не тронуты демонизмом, все элементы их чисто человеческие. Да, именно так они и говорили мне во снах; любое отступление от человеческих форм ненавистно субмертвецам. Однако их человечность часто избыточна. У некоторых по две, а то и по три головы либо несколько лиц на одной голове. У кого-то рук гораздо больше двух. У некоторых ноги и руки непропорционально удлинены. Иные представляют собой причудливый конгломерат сросшихся тел со множеством голов, рук и ног.
Ни в одном лице не видно безумия, свойственного демонам, все лица источают обжигающую ненависть и запредельную злобу, смешанную с холодным трезвым разумом. Что ж, все это логично, так и должно быть, ведь субмертвецы отвергают всякий демонизм во имя человечности, а злоба и ненависть – вполне человеческие эмоции, особенно если соединены с разумным расчетом. Подобное эмоциональное усиление лишь подчеркивает пристрастие к людской натуре.
Две монохромные фигуры склоняются над дрожащим хозяином разрушенной могилы, ставшей точкой Прорыва. Один субмертвец приподнимает его и крепко держит за руки со спины, другой резким движением ломает его демонический клюв, растущий над переносицей, и тут же острым концом клюва, двумя быстрыми и точными ударами, выкалывает оба демонических глаза. Мертвец распахивает рот, словно для истошного вопля, но не издает ни звука, хотя мурашки бегут у меня по коже; видимо, он кричит на языке демонического безмолвия.
Еще одна монохромная фигура склоняется над Настей и приближает лицо к ее лицу. Мне кажется, что этот мертвец сейчас вцепится в Настю своими кривыми зубами – не такими острыми, как у животных, но тем не менее способными нанести увечья. Только я ошибаюсь. Он осторожно целует Настю в лоб, как отец, благословляющий дочь. Когда он отнимает губы, ее лицо принимает религиозно-молитвенное выражение. Затем он извлекает из ее чрева искромсанный плод, перекусывает пуповину и сует это сочащееся черной кровью тельце нашему хозяину. Его грубо пихают лицом в чудовищный труп; субмертвецы явно хотят, чтобы он сожрал
Сначала мне кажется, что он дрожит от страха, но вдруг я понимаю: нет, не страх сотрясает его, по крайней мере, не только страх – он дрожит от жадности и восторга. Эта подлая тварь, не веря своему счастью и понимая, что теперь-то уж «все дозволено», урча и давясь, пожирает плоть своего божества. Субмертвецы смотрят на подлеца с ненавистью и омерзением.
И тут я прихожу к мысли, – точнее сказать, мысль сама возникает во мне:
«Смотри-ка, до чего ты дошел! – голосом доктора Сугробина говорю я себе; впрочем, черт его знает, я это говорю или не я? Прежде докторский голос внутри меня обращался ко мне на «вы», теперь говорит «ты». Мысли возникают в уме легко, без усилий и предварительного обдумывания. – Ты дошел до филицида, убил собственного ребенка, фактически убил и жену, ей недолго уже осталось. Теперь у тебя галлюцинации, ты видишь фантастические образы как бы мертвецов небывалого какого-то типа. Бедный мальчик! Что ты сделал с собой!»
Один из субмертвецов внимательно всматривается в мои глаза. Я ежусь от этого взгляда, острого и цепкого. Мертвец явно прочел мои мысли. Похоже, он учуял их, как собака – биохимические выделения человеческого мозга. Он вынюхал мысли Аида, всеянные внутрь моего черепа, будто сорные травы, и проросшие сквозь мое сознание. Мертвец приближается, его губы расползаются в людоедской улыбке.
Я чувствую, как слабеют похолодевшие немеющие ноги. Они подкашиваются, я начинаю падать.
Что случилось дальше, я так и не понял в точности. Все произошло слишком быстро. Падение я начинал живым, но закончил его уже мертвым. Отдельно от головы падало на землю мое тело. А голова, оторванная или отрезанная – этого я не смог понять, – висела над землей, мертвец держал ее на вытянутых окровавленных руках.