Владимир Чубуков – Прах и пепел (страница 58)

Кася кивнула с хищною улыбкой.

– Тэ-экс, теперь мы электроды присобачим сюда, сюда и вот сюда: будем электрическими импульсами центры стимулировать. Ага… И засим вводим препаратец, разработку нашу тайную… Оп-па! А теперь ток пускаем… И ждем-с, ждем-с! Ты топорик-то сразу возьми. На всякий случай при себе держи.

Труп шевельнулся, и у Каси перехватило дыхание от восторга: наконец-то!

– Пошел процесс, – констатировал старик, потирая ладони. – Ну все, выйду я, чтоб не мешать. Ежели что, кричи сильнее, а то я глуховат малость. Прибегу тогда – пособлю.

И ожил труп Гришенькин, встал, приблизился к девушке, и подивилась она выражению его лица. Были глаза у него при жизни глуповаты, как и положено по статусу его непритязательного существования, а стали теперь такие, что, казалось, сама смерть со всею бездонной мудростью своей смотрела на Касю этими глазами. Взял он из правой руки ее топорик и бросил на пол, обнял Касю, а та от его прикосновения сладко всем телом содрогнулась.

Получила Кася то самое, о чем грезила наяву с таким вожделением. Изничтожил похотливый мертвец ее девственность, влил в нее мертвецкое семя свое.

Но, вопреки научному мышлению, не вернулся он после того к покою посмертному, поскольку сработал внезапно один закон бытия, Гавриле Фомичу неведомый и в расчетах не учтенный.

От века еще не видано было, чтобы труп лишал девицу девственности, а когда происходит нечто, чего доселе вовсе не случалось, то жди беды, ибо реализуются неведомые силы мироздания и срабатывают капканы непредусмотренных следствий. Не вернулся мертвец к мертвенному покою, но заразился от Каси половым путем вирусом существования, которое в его мертвенном организме окрасилось в странные и зловещие цвета.

Молчалив был труп Гришенькин, неразговорчив, только краткие мысленные приказы отдавал, которым не было сил противиться ни у Каси, ни у Гаврилы Фомича.

Подчиняясь приказам мертвеца, организовали Кася со стариком-ученым фабрику по производству трупов, таких же деятельных и себе на уме, как и труп Гришеньки. К разработкам Булгароктонова добавил труп щепоть тайных знаний, извлеченных им из недр смерти, так что лихо заработала та фабрика в заброшенной глуши апшеронской.

Молодых людей – матерьялец для трупов – подыскивала Кася, она же и заманивала их в деревеньку. Но прежде чем заняться этим промыслом, родила она деток, зачавшихся в том любовном смерче, что закружил ее вместе с трупом Гришеньки.

Три недели длилась ее скоротечная беременность, и родилось у нее то, что и должно было родиться от случки трупа с девственницею: полузагробные мыслящие пауки, опасные хитрые твари, которые ловят людей в паутину и высасывают бессмертные их души, подселяя заместо них призрачную массу своей паучьей ментальности, так что становятся те бывшие люди загонщиками у пауков, новые жертвы в их паутину толкающими.

Родила Кася, покричала от ужаса, подергалась маленько – и успокоилась. Некогда было рефлектировать, делом надо было заниматься. Для повелителя и властелина своего – трупа Гришенькиного – пора было матерьялец добывать.

Гришенька тоже без дела не сидел, тоже на охоту ходил – ездил на Касином внедорожнике – и девушек добывал: очаровывал их своим либидо, сквозь мертвые поры его сочившимся. А иногда и скользких пареньков привозил. Все у него в дело шло.

С Гаврилой Фомичом научный совет держал, помогал смеси химические составлять, аппаратуру отлаживать, планы разрабатывать. И добились они того, что трупы, ими оживленные, обоих полов, начали друг с дружкой совокупляться, и воплощались от любовных трупных игр уже не те относительно безобидные паучки, каких Кася родила, но немыслимые загробные чудовища, мертворожденные и мертвенно живущие. Не рождалось в трупных браках ничего человекообразного, ибо такова природа мертвой любви: она сама чудовищна и производит лишь чудовищ.

Переплетения щупалец и конечностей, насекомых и человеческих, перепончатых крыльев, хоботков, усиков, мерзостных наростов, студенистых прозрачных масс, ядовитых шипов, хитиновых сегментов, клыков и жвал, щетины и чешуи – все это копошилось, ползало, прыгало, лазало по деревьям, зарывалось в землю и, кратко говоря, кишело в деревне и ее окрестностях.

Бывало, забредет грибник в те места, увидит мясистый белый гриб средь палой листвы, ножичком по нему чикнет, а из надреза вырвется небесно-голубой дымок. Вдохнет грибник того дыма – падет на землю и скорчится в судорогах. А чудовище, что свою псевдоподию в виде гриба ему подсунуло, меж тем выкопается из-под земли, желудок свой внешний набросит на грибника и давай заживо беднягу переваривать. Как переварит, отрыгнет сгусток слизи, который зашевелится, начнет расти как на дрожжах и оформляться постепенно в подобие сожранного грибника. Сформировавшись окончательно, поднимется тот квазичеловек, корзинку с грибами подберет и, мутным взглядом зыркая, голый и зловонный, двинет восвояси – куда направят воспоминания, высосанные из жертвы. Явится он к супруге грибника и к детишкам его, водворится в доме заместо хозяина, над семьей грибника властвуя, подавляя волю человечью, приобщая жертвы свои к загробной мудрости, к ужасу и мраку.

Гаврила Фомич доволен был донельзя, ведь какие просторы для экспериментальной науки открывались – дух захватывало! Иногда он Гришеньке такие прожекты предлагал, что тот, хоть и труп, а терял на время свое мертвецкое равновесие.

Из Каси эти экспериментаторы деньги тянули – благо, что средств у нее хватало, – поэтому могли себе позволить всякую научную аппаратуру закупать. Да еще заставили Касю деньги туда-сюда инвестировать ради прибыли.

Превратилось заброшенное село апшеронское в научный лагерь, и творились там черт знает какие зловещие дела на стыке экспериментальной науки с загробным ужасом.

Кася периодически приставала к Гришеньке, чтобы он ей детишек еще заделал; понравилось ей пауков рожать. Тот не против был.

Когда первая реакция прошла, присмотрелась Кася к своим паукам, и защемило в материнском сердце: «Детки мои, кровинушки!» – бредила она, среди пауков ползая, лаская и целуя их, груди свои голые для кормления подсовывая. А те лапами своими лицо ей щекотали, к соскам с бережной жадностью присасывались, опутывали нежно липкой паутиной.

Много развелось тех пауков в окрестностях: все шастали да шуршали по кустам, выискивая, чем поживиться.

Гаврила Фомич с Гришенькой пробовали загробных чудовищ, от трупных браков рожденных, с живыми людьми скрещивать, и каких только результатов не добивались они в своем горячечном селекционном энтузиазме. Даже такая тупиковая и, казалось бы, бесплодная эволюционная ветвь, как скользкие мальчики, плодоносить начинала после случек с загробными тварями.

– Это феноменально! – кричал Гаврила Фомич, захлебываясь от восторга. – Пидарок-то наш, которого гадина эта жуткая во все порталы поимела, зачал и на сносях уже! И как же этот гамадрил зачать смог, вот как?! У него же матки нет, черт его дери! Да, плохо мы знаем возможности натуры человеческой! Эх! Перспективы-то!

Бывало, выходил Гаврила Фомич под звездное небо из лаборатории, выкуривал сигаретку и волком выл на луну – от переполнявших его ученую душу блаженных чувств.

А Кася на задворках, среди любезных деток своих паучьих извиваясь, заслышав старческий вой, паутину снявши с губ, во все легкие вторила ему нежным серебристо-кислотным голоском.

И жили они – Кася, Гришенька и Гаврила Фомич – долго и счастливо, плодя пауков и чудищ загробных, немыслимых и кошмарных.

Когда Гаврила Фомич умер, то перешел в активную фазу трупного существования, стал шустрым и деятельным пуще прежнего. Разум его, прожженный черными лучами смерти, донельзя обострился, – легко разрезал реальность и переплетал ее с потусторонним безумием.

Кася не стала дожидаться, пока старость ее прожует и в яму смерти выблюет, но убила себя молодой. Гаврила Фомич тотчас оживил прекрасное тело ее, которое, перейдя в трупную фазу, начало рожать от Гришеньки уже не пауков, а что-то вовсе немыслимое и чудовищное, из утробы вырывавшееся в потоках тяжелого ядовитого дыма, который вырабатывался в мертвенном организме. Тем дымом окутанные новые Касины порождения расползались во все стороны, а мать с отцом – счастливые – смотрели им вслед с замогильной радостью.

Ни науку некротическую, ни Касину материнскую ненасытность, с которой она зачинала и рожала страшных тварей, невозможно было остановить. Та и другая – в смысле, наука и Кася, – обильно плодоносили.

Столетия не прошло, как – опа! – и вовсе не осталось живых людей на планете, но кишели на ней мертвецы, прежде люди, а нынче нежить и морок, и вместе с ними мертворожденные загробные гадины, классификации не поддающиеся. Не выдюжили бедные человечки против мертвенных тварей, которых сама Эволюция благословила занять место отработанного рода людского, роль свою сыгравшего и на хрен теперь не нужного.

А наука загробная меж тем все развивалась да разветвлялась на течения: некроселекция, некрофизика, некрохимия, некропсихопатология, некройога, некропорномагия, некрокосмонавтика, некролингвистическое программирование, некрогипнология, некрофилософия и так далее.

Не сиделось мертвецам на скучной планете нашей, но нашли они способ межпланетных путешествий и пересекали, посредством специальных медитаций, космическое пространство, прожигая туннели в его подкожном слое. Достигали неведомых планет, кружащих вокруг отдаленных звезд, ступали на поверхность иных миров, жадно раздувая ноздри и прочие входные и выходные отверстия. Искали они разумную жизнь, наивную в своем жизнелюбии, а когда находили, то присматривались, принюхивались к ней, внедрялись в темные складки ее бытия, просовывали куда надо свои пальцы, щупальца и прочие придатки. Насаждали в мире чужом свой образ жизни, точнее – смерти, свой образ мысли, свою мораль и философию, свои формы и принципы существования. И ниспадала на планету черная пелена Некротической Эволюции, окутывала, как липкий саван. И вчинялась та планета в состав грандиозного Ожерелья Миров, насаженных на нить активно-деятельной смерти. Присоединялась к оцепеневшим от ужаса сестрам своим, пронзенным принципом общей для всех мертвенной константы.