Владимир Чиков – «Крот» в генеральских лампасах (страница 41)

— Спасибо, Сергей Иванович, вы успокоили меня немного.

На самом деле совсем не спокойно было на душе у Полякова: он продолжал подозревать, что далеко не с той целью, о которой говорил Изотов, переводят его в Военно-дипломатическую академию. Считал, что после отстранения от основной оперативной работы уже невозможны в дальнейшем какие-либо загранкомандировки. Что все связано с чем-то другим. Но с чем именно, он никак не мог понять. Выдвигая разные версии, он все чаще приходил к выводу, что это могло быть связано с ослаблением его работы по американской линии или с незаметно подступившим предпенсионным возрастом. Но больше всего его беспокоила теперь мысль о том, как он — изменник Родины, предатель — начнет вдруг читать лекции курсантам академии, да еще и убеждать их, что для советского разведчика понятия «долг», «честь» и «преданность Родине» имеют особую смысловую наполненность. Что интересы Родины для него превыше всего, и об этом разведчик должен помнить ежедневно, а в иных ситуациях — и ежечасно.

Инициатива перевода Полякова в академию исходила от начальника ГРУ генерала армии Ивашутина. Когда обсуждался этот вопрос, то руководитель управления кадров высказал мнение, что, может быть, стоило повременить с переводом на преподавательскую работу, что Дмитрий Федорович не настолько еще стар — ему всего пятьдесят пять лет. Но генерал армии был неумолим. Ответив категорическим отказом, он обронил при этом загадочную фразу: «Со временем вы тоже поймете и придете к выводу о справедливости моего решения».

Для Ивашутина стало все ясным в отношении Полякова после того, когда на стол ему легла служебная записка Леонида Гульева. В ней доказывалась версия о том, что Поляков много лет работал и продолжает работать на ЦРУ. Записка начиналась с анализа причин массовых провалов советских агентов-нелегалов и военных разведчиков, работавших в США. Далее в ней говорилось о том, что в процессе тщательного, неприемлющего никаких ошибок и просчетов изучения служебной деятельности нелегалов и выдворенных из Америки их операторов стало ясно, что только один человек мог знать и предать их — Поляков.

Работавшие в США военные разведчики и наши нелегалы, — читал Ивашутин, — являлись профессионалами высокого класса и не могли они все сразу провалиться на нарушениях правил конспирации и тому подобное, как это было отражено 15 лет назад в заключении комиссии, расследовавшей причины провалов и разгрома нашей нелегальной сети в США. Я допускаю, что один, ну два, три, четыре человека могли на чем-то засветиться, но не все же двадцать с лишним офицеров и 19 разведчиков-нелегалов!..

Гульев смотрел на большую, с высоким лбом голову командира, на его почти не двигающийся по бумаге взгляд и понимал, что этого умудренного жизнью генерала ни на секунду не покидает внутреннее напряжение.

…Но по-настоящему самый тревожный звонок для Полякова, — продолжал молча читать Ивашутин, — впервые прозвучал в 1971 году, после ареста разведчика-нелегала Сана, финна по национальности, капитана Карло Туоми. Спустя некоторое время в американском журнале «Ридерз дайджест» появилась рекламная публикация к предстоящему выходу в свет книги Джона Барона под названием аббревиатуры «КГБ». В журнальном варианте лихо рассказывалось об аресте советского военного разведчика под псевдонимом «Сан» (К. Туоми). Я дважды внимательно прочел эту публикацию и обнаружил несколько удивительных, сенсационных фактов, на которые почему-то не обратила внимания все та же комиссия, расследовавшая причины провалов Мэйси, Сана, Саниных и других нелегалов. В большой по размеру статье более тридцати раз упоминалась фамилия советского полковника Полякова. Но когда вышла на английском языке книга «КГБ», то на ее страницах ни разу не называлась эта фамилия. Не было и многого другого, о чем рассказывалось раньше в журнале «Ридерз дайджест». Туоми, сообщалось в журнале, говорил о своих наставниках такие подробности, о которых мог знать только Поляков. Но самое удивительное заключается в том, что в «Ридерз дайджесте» была опубликована неизвестно откуда появившаяся в редакции фотография Туоми. Она породила у меня много вопросов, и при детальном изучении мною было установлено, что портрет его является копией фотоснимка, хранившегося в личном деле капитана Сана. Скорее всего, Поляков, руководивший подготовкой и выводом Сана за границу, переснял в тот период его фотографию и, находясь в США, передал ее фэбээровцам [74].

Закончив чтение служебной записки, начальник ГРУ тяжело вздохнул и, не глядя на ее автора, задумчиво уставился в окно. Потом, словно вспомнив о присутствии в кабинете Гульева, повернул к нему голову и тихо спросил:

— Кто-нибудь еще читал вашу докладную?

— Нет, — помотал головой Леонид Александрович.

— А с кем-нибудь из наших старших офицеров вы делились изложенными в записке фактами и своими версиями?

— Нет, Петр Иванович, ни с кем не делился.

— Вам не приходилось слышать о том, что кто-то еще подозревал Полякова в измене Родине?

— Кроме полковника Анатолия Борисовича Сенькина, который работал в Нью-Йорке вместе с Поляковым, никого назвать не могу.

— Тогда, пожалуйста, расскажите поподробнее о характере подозрений полковника Сенькина.

Сосредоточившись, Гульев начал последовательно излагать историю пятнадцатилетней давности, связанную с посещением Поляковым и Сенькиным офиса руководителя американской миссии при Военно-штабном комитете Организации Объединенных Наций. Когда Гульев высказал версию о том, что именно тогда, в конце 1961 года, в офисе генерала О’Нейли и произошел несанкционированный и визуально не зафиксированный контакт Полякова с представителями спецслужб США, Ивашутин спросил:

— И как долго длился этот контакт?

— Минуты две-три. Это по сообщению Сенькина.

— Да, этого времени вполне достаточно, чтобы договориться о месте конспиративной встречи за пределами офиса американской миссии, — подтвердил Петр Иванович. — Подумав, добавил: — Это при условии, если Поляков сразу согласился пойти на контакт с американцами.

— Совершенно правильно.

— Но, с другой стороны, контакта могло и не быть, — мрачно констатировал Ивашутин. — Вы же сами сказали, что визуально он не был зафиксирован. Это хорошо еще, что Сенькин смекнул о том, что мог тогда произойти скрытный контакт Полякова с представителями американских спецслужб. Связь с ними могла состояться и раньше, во время его первой командировки в Нью-Йорк. Разве мы не вправе допускать это?

— Все может быть, — согласился Гульев, потом вдруг отрицательно покачал головой.

— Я что-то не понял? Вы что… несогласны? — уставился на него Ивашутин.

— У меня есть на этот счет свое особое мнение. Я склонен придерживаться версии Анатолия Борисовича Сенькина. Именно тогда, после установления контакта в офисе генерала О’Нейли, Поляков и был завербован и все последующие годы работал и работает по сей день и час на нашего противника. Если бы я не был убежден в своем мнении, я не написал бы на ваше имя служебную записку и не напросился бы к вам на прием. И имейте в виду, я от своего мнения отступать не буду.

Последняя фраза заставила генерала армии вздрогнуть. Мозг его работал неустанно, как заведенный. Громко и монотонно отстукивали время настенные часы, отбивая минуту за минутой. Но начальник ГРУ не замечал течения времени, погрузившись в свои размышления. Больше всего его возмущало, что он шел раньше на поводу у Изотова, который постоянно продвигал Полякова по служебной лестнице, хотя дела его в разведке шли ни шатко ни валко. «Но тем не менее этот человек с двойным дном дослужился до генерала, — подумал Ивашутин. — А мы все ушами хлопали и потворствовали его карьерному росту… Слава Богу, что я не послушал Изотова и не оставил Полякова на оперативной работе в разведцентре. Интуиция подсказала мне тогда убрать этого негодяя из центрального аппарата ГРУ. В ВДА он будет под постоянным контролем преподавателей и всегда у них на виду. Немаловажно и то, что я отдалил его от высокопоставленных покровителей. Главное теперь — чтобы не узнал он о возникших у Гульева и Сенькина серьезных подозрениях в отношении него. А там посмотрим, как поступить с ним. Время покажет.»

Сомнения о продажности Полякова все еще продолжали терзать душу генерала армии: никаких улик и свидетельств о его шпионской деятельности не было. «И потому сорвать с него маску лжепатриота нет никакой возможности. А с другой стороны, — продолжал рассуждать Ивашутин, — если Поляков будет и дальше сливать секреты американцам, то, когда вскроют его предательство, беды не миновать. Это будет беда похлеще той, что случилась после разоблачения Пеньковского[75]. Меня, как и Серова, могут тоже снять с должности. И не только снять, но и выгнать из Генштаба, если подтвердится версия Гульева? Что же делать?» — спрашивал он себя и не находил ответа. Потом тяжело поднялся из кресла и, пошатываясь, стал задумчиво прохаживаться по кабинету. Спустя некоторое время он остановился и, не глядя на Гульева, проговорил:

— Как только подумаю, что участник войны, генерал советской разведки пошел на такой чудовищно преступный шаг… Нет, в это трудно поверить.

— Вы можете сомневаться, товарищ генерал армии, сколько угодно, а я — нет! И все это оттого, что вы не так хорошо знаете его, как я! — мгновенно отреагировал Гульев.