Владимир Чернявский – Гиблый уезд (страница 4)

Покуда Флавий учился в Германии, к нему вернулись детские ночные кошмары. После скудного ужина он в изнеможении падал на жесткий тюфяк съемной комнаты, смыкал веки и погружался в ожившую черноту. Тяжелый враждебный взгляд давил и буравил из самого темного мрака. Сковывал невидимыми нитями, не давал сдвинуться с места. Флавий просыпался на скомканной простыне и жадно глотал пересохшим ртом воду. Так продолжалось все время разлуки с родными местами, но стоило вернуться в Петербург, как в первую же ночь Флавию приснилась мать – такая же высокая и хрупкая, какой он помнил ее со дня расставания. Она умерла через полгода после исчезновения отца. Как говаривали дворовые люди, от тоски по мужу и сыну. Дед же по пьяни злословил, что она убежала к себе на Белое море. В том сне мать улыбалась, и Флавий почувствовал облегчение, будто прошедшие годы жил под неимоверным гнетом, а теперь, наконец, освободился.

С тех пор ночами он спал спокойно. Но здесь, в Озерцах, тяжесть вернулась, словно воздух стал плотнее – не вдохнуть полной грудью. Флавий поднялся с лавки и, пошатываясь, вышел в клеть. Чтобы взбодриться, окунул лицо в кадку с холодной водой и стоял так, пока легкие не завопили о пощаде. Похлопал себя по щекам. Ночь бы эту промучиться, вывести шутников на чистую воду и можно обратно в город ехать. Там уже он поставит вопрос ребром. Не развлекаться его в Кобеляки послали. Зря, что ли, граф Оленев обивал пороги? «Да и Анне нечего будет рассказать», – мелькнула шальная мысль, и Флавий тут же устыдился ее. Была бы от него польза, а слава уж найдет.

Он сунул руку за пазуху и осторожно вытащил поблескивающий серебром змеевик. Крепко сжал в ладони. Прикосновение к медальону всегда успокаивало: как-никак единственная вещь, оставшаяся от родителей. Их столичный дом дед продал, избавился от всех вещей до мелочи, будто вместе с ними хотел вычистить саму память о сыне и невестке. Флавий провел пальцами по чеканной фигурке Феодора Стратилата, вздохнул и засунул кругляш обратно.

Солнце скатилось за крыши хат, за окнами стемнело. Казаки молча сгрудились вокруг стола, освещенного двумя сальниками, и шомполами заряжали пистоли. Староста стоял в красном углу перед иконами и беззвучно молился, то и дело кланяясь и осеняя себя крестными знамениями. Флавий усмехнулся тому, как наемники изображали озабоченность и серьезность. Небось во дворе их уже и Гузь с подельниками поджидает. Начнут гоготать, издеваться, мол, развели столичного пана. Затеют попойку на всю ночь, опять же попрекая его за боязнь горилки и браги.

Флавий подсел к столу и для проформы проверил свой пистоль, снаряженный еще в Кобеляках. Может, в разгар веселья управские начнут состязаться в меткости, и тут он с обидчиками и поквитается. В обращении с пистолем Флавию в Кобеляках равных нет. Не зря дед Матвей самолично муштровал его в стрельбе и в сабельном искусстве, да и в Кадетском корпусе спуску не давали.

– Выдвигаемся? – Флавий заткнул оружие за пояс и посмотрел на казаков.

– Пора, – кивнул Медведь.

Наемники встали и потянулись к дверям.

Вопреки ожиданиям, двор оказался безлюдным. Заметно похолодало. На потемневшем небе свечами на ветру мигали первые звезды. Флавий огляделся, выискивая, не спрятался ли кто-нибудь за тыном. Казаки тем временем взяли прислоненные к дровянику дубовые пики в сажень длиной и факелы на свином жире.

– С Богом! – Заяц перекрестился и зашагал к воротам.

Остальные потянулись за ним. Флавий замыкал шествие, все еще оглядываясь, нет ли засады из управских, но село, как и прежде, будто вымерло. Из местных никто не зажег даже тусклой лучины. Раздражение сменилось тревогой. Не зная, что и думать, Флавий украдкой нащупал холодную рукоять пистоля.

К мазанке бабки они подошли, стараясь держаться тени. Медведь скомандовал схорониться за хатой. Быстро накатила ночь. Над лесом взошел яркий месяц, по небу протянулась звездная полоса. Флавий сел на землю и прислонился к стене дома, размышляя о том, что задумали наемники. «А если и вправду явится злыдень? – думал он. – Как его там?.. Колоб! – И тут же прерывал себя: – Ну что за ерунда! Не подобает ученому поддаваться деревенскому суеверию, да и цыган нанять не сложно…»

Еще сильнее похолодало, изо рта вырывался белесый парок. Флавий зябко кутался в плащ и вслушивался в тишину. Ни ржания коня, ни крика птицы. То и дело налетал холодный ветер. Хотелось мягкого кресла, камина, в нем – огня и выпить чего-нибудь горячего, чтобы жар играл внутри и снаружи. У лица будто воочию всколыхнулись языки пламени. Флавий потянулся к ним, обжегся и очнулся.

– Пан! – Из темноты кто-то протягивал зажженный факел. – Проснитесь! Он уже здесь!

Флавий вскочил и осмотрелся. Казаки выстроились полукругом и вглядывались в темноту. Каждый в одной руке держал факел, в другой сжимал дубовую пику. Темень вокруг наполнилась звуками. Громко хрустели ветки, слышалось странное неразборчивое бормотание. Казалось, десятки людей разговаривают друг с другом, набив рты тестом. «Неплохой спектакль», – машинально подумал Флавий.

Внезапно со стороны леса с шипением вылетело нечто длинное и склизкое, похожее на гигантский лягушачий язык, только белый. Оно, словно хлыст, обвило ноги замешкавшегося Волка, опрокинуло его на землю и потащило. Казак выронил факел, размахнулся и воткнул пику в язык. Тот дернулся, но добычи не выпустил, продолжая тащить ее в сторону леса. Опешившие было казаки с ревом кинулись следом. Свет факелов заметался в подлеске. Грохнули подряд несколько выстрелов. Следом раздались истошные крики, хруст и хрипы. Через минуту звуки стихли, уступив место вязкой, словно кисель, тишине.

Флавию на миг показалось, что он оглох. Вытянув руку, он поводил вокруг факелом, но разглядел лишь смятую траву и сломанный плетень. Если все это и было театром, то явно профессиональным и очень затратным. В памяти непрерывно крутилась сцена с гигантским языком, тащившим по земле десятипудовое тело Волка.

Сбоку послышался шорох. Флавий крутанулся на звук. Из темноты медленно и совершенно беззвучно надвигалась белая масса. Флавий шагнул назад, выставив перед собой факел, и свободной рукой выхватил из-за пояса пистоль. На свет выкатился бугристый шар не меньше двух саженей в обхвате. По его желтоватой поверхности бордовыми полосами стекала кровь.

Под сапогом Флавия хрустнула ветка, напоминая о реальности происходящего. От твари исходил тошнотворный железистый запах, какой бывает в лавке мясника и на скотобойнях. Шар подкатился ближе. По нему прошла горизонтальная кривая трещина, расширилась и превратилась в подобие пасти. Из нее вывалился белесый язык, измазанный в крови. Флавий отточенным движением дернул курок и нажал на спуск. Грохнул выстрел, заволакивая глаза облаком вонючего порохового дыма. На поверхности шара появилась крохотная вмятина, словно дробинка попала в кадку с тестом, и тут же пропала, будто ее и не было. Флавий попятился, с криком метнул в монстра догорающий факел, повернулся и побежал. Сзади послышался рев, будто надрывались десятки глоток, и что-то крепко обхватило правый ботфорт. Флавий выдернул ногу из сапога и рванул дальше.

Он несся, не разбирая дороги. Его окружали неясные шорохи, звуки, похожие на звериное хрюканье и мычание. В голове молотком стучало: «Не может быть! Не может быть!» По всему выходило, что наемники с самого начала говорили правду.

Флавий оступился и кубарем слетел в мокрый овраг, потеряв второй сапог. Пока выбирался, измазался в грязи и изрезал о траву руки. Снова бежал, задыхаясь, покуда с размаху не врезался в створки дверей. Распахнул их, ввалился внутрь, упал на пол, пополз, уперся в стену и замер, прислушиваясь.

Стояла полная тишина – ни шагов, ни голосов, ни скрипа, только хриплое дыхание самого Флавия. «Неужели спасся?» – он осторожно перевернулся на спину. Из полутьмы высокого полукруглого потолка на него смотрело лицо. Непропорционально большие глаза, прямой нос, усы, миниатюрный рот и треугольная борода, нимб с греческими буквами «омикрон», «омега» и «ню» и пальцы, сложенные для благословения. Флавий сел и огляделся. В сумраке виднелся высокий иконостас и образа на стенах.

В воздухе витали едва уловимые ароматы свечного воска и ладана. Флавий поднялся и медленно обошел храм, вглядываясь в лица святых. Остановился у почерневшей иконы воина с копьем в руке. Поверху, у самой рамы, тянулась едва различимая надпись: «Стратилатъ». Грудь обожгло. Флавий полез за пазуху и вытащил змеевик. Фигурка копьеносца на нем мерцала, наливаясь белым колючим светом. Рука Флавия дрогнула. Он медленно перекрестился, губы зашептали давно забытую молитву: «Святый, славный и всехвальный великомучениче Феодоре Стратилате…»

От медальона толчками расходился колючий жар. Проникал под кожу, тек по рукам, сворачиваясь клубком в груди. Флавий замер, чувствуя, как в нем набухает и вот-вот прорвется знание о том, что нужно сделать. Словно далекое воспоминание, едва различимый шепот внутри.

Он толкнул церковную дверь и вышел на крыльцо. Колоб ждал на краю майдана. Белая туша поблескивала в лунном свете. На ее поверхности непрерывно вспучивались и исчезали бугры, будто нечто изнутри монстра рвалось наружу. Учуяв добычу, Колоб покатился в сторону храма. На середине пути выстрелил лягушачьим языком и обхватил Флавия поперек туловища. Дернул, потянул к себе, но Флавий устоял на ногах. Он проехал на пятках по земле и, оказавшись вплотную к чудовищу, с размаху впечатал сияющий змеевик в зловонную плоть.