Владимир Черкасов-Георгиевский – Орловский и ВЧК (страница 43)
Первый допрашиваемый Орловским инженер, мигая красными от бессонницы глазами, наклонился к нему через стол и приглушенно забормотал:
— Я вижу, что вы не чекист, а юрист. На что же это походит? Крайне правые, работающие за спиной большевиков, дали им задание отбить у нашей либеральной интеллигенции охоту соваться в общественные дела. Избытком гражданского мужества все эти хорошие специалисты, но смирные люди никогда не отличались. А тут большевики нам показали, что согласие дать свое имя на помещение в списке кандидатов в гласные вовсе не такая законная и невинная вещь, как казалось. Мы даже в гласные не прошли, а в тюрьму попали, и что дальше будет, неизвестно.
Орловский слушал его, потом — такие же разглагольствования следующих арестантов и думал: «В начале века интеллигенция заместила дворянство и стала новым правящим классом в русском обществе. Но почему ее называли мечтательной, идеалистической? Причем, этим идеализмом и объясняли стремления интеллигенции ко всякого рода конституциям. На самом же деле то был не идеализм, а величайший классовый эгоизм, желание захватить верх над народом. Их вражда к царской власти вытекала из того же источника. Интеллигенты хотели ее или подчинить своим целям в конституционной монархии, или совсем упразднить в республике».
Окружавшие следователи вели себя в соответствии с собственной «классовостью», одни допрашивали очень вежливо, не без язвительности, другие грубо ругались и кричали. В этих кривых зеркалах допросчиков возрождались полицейские замашки старой России, когда благопристойно разговаривали с образованными и норовили унизить людей попроще. Чекисты орали на купцов, но пасовали перед державшимися с достоинством интеллигентами.
Откуда что бралось? А по мере укрепления новой власти ее органы политического сыска усиливались безработными бывшими императорскими полицейскими — агентами, сыщиками, чиновниками. Они как насаждали свои скверные привычки, так и знакомили коммунистов с прогрессивной техникой розыска и следствия. В ЧеКе уже заводились специальные карточки на преступников, использовались схемы, карты, фишки.
Одним из последних Орловский допрашивал члена ЦК кадетской партии, сотрудничавшего в «Речи» и «Русской Мысли», и поинтересовался, как он относится к Белой армии.
Кадет, иронически вонзаясь в него глазами, ответил: — Живя в советской России, читая только советские газеты, я не имею достаточно материала для ответа на такой вопрос.
— Какая же ваша ориентация? — не унимался Орловский.
— Русская, — твердо сказал арестант.
Агентурщик решил испытать его отчаянность до конца, заметив:
— Такой не существует.
Кадет произнес с достоинством:
— Если я ее держусь, значит, для меня она существует.
Этот интеллигент Орловскому очень понравился. В заключении к подписанному тем протоколу он, пренебрегая осторожностью, изложил настоятельное мнение о необходимости освобождения этого арестанта как совершенно лояльного к советской власти.
Закончили работу они со Скорбиным ближе к вечеру. Зашли в здешнюю столовую, удивляясь тюрьме, переименованной в исправительно-трудовое учреждение и больше напоминавшей гостиницу. Камеры были не переполнены, иные не запирались на ключ, по гулким, сплошь из железа коридорам болтались некоторые заключенные. Тут во главе администрации остались старые служащие, под шумок красной демагогии перекрестившие свои надзирательские должности едва ли не в «воспитательские». Они и поддерживали прежние порядки, не усердствуя, готовые на любое за мзду, по большей части обретаясь в подпитии, потому что отлично знали, что не сегодня, так завтра кончится местная «реставрация».
Наркомюстовцы сели отведать неплохой обед: суп с селедочными головами, гороховая каша и даже кофе-суррогат с сахаром.
— Осваиваешься с работой, товарищ Скорбин? — спросил Орловский сотрудника.
Тот потрескавшейся рукой-клешней накрыл кусочек хлеба, чтобы его не смахнули проходящие между столами тюремщики, пока он будет говорить, наморщил лоб и пожаловался:
— Тяжеленько-с с бумаженциями, Бронислав Иванович. Мне бы делать чего-то попроще.
— Теперь вплотную займешься по твоей кладбищенской части.
За кофе Орловский стал излагать ему о последних налетах попрыгунчиков и о том, что рассказал отец Феопемт. Скорбин, мужик лет пятидесяти пяти, помаргивая бесцветными глазами на продолговатом, коричневого оттенка лице, потирал горбатый носишко, экономно прихлебывая напиток из эмалированной кружки, и слушал очень внимательно.
По окончании он задал как бы наводящий вопрос:
— Товарищ комиссар, коль и о Нилке Полевке уже известно, так Гроба с его компанией найдут непременно-с?
— Конечно, теперь это дело только времени. Раз о Гробе и Полевке знаем, то разыщем и других попрыгунчиков. Да вон и ты, новичок, такой сыск вполне обланшируешь, как выражался один мил-человек, знаменитый московский сыщик, — с теплым сердцем вспомнил агентурщик погибшего Затескина от таких же петроградских бандитов.
Скорбин сначала насупился, собрав все морщины на низком лбу, потом потряс худенькими плечами с жилистыми плетками рук, хлопнул ладонью по столу.
— Бронислав Иванович, тогда я вам про все выкладываю как на духу! Тогда-с я уж не могу побаиваться, что землю ел! Я ведь знаком с попрыгунчиками, знал Заступа, какого ликвидировали в Москве на Сухаревке.
— Неужто? Что же ты, стервец, молчал?
Скорбин поник носом-загогулиной и печальней-ше исказил каплевидную физиономию:
— А посудите сами, товарищ комиссар. Как морозы ударили, иду я это однажды ближе к полудню у оградки Большеохтинского кладбища. И налетают на меня эти знаменитые на весь Питер попрыгуны, будь они неладны-с. Ну, и давай орать-стукотить чем ни попадя, палками, железяками всякими, пужают, в общем. А разве могильщика испужаешь? Я с полным спокойствием налетчиков осматриваю, и примечаю среди их кодлы знакомого, какой что циркач крутит своим заступом-то. Я на него в первую очередь и глядел с понятием, что лопата у него превосходная, хорошей стали и закалки, бритвенно точеная-с…
— Как же все-таки выглядят попрыгунчики в деле? — перебил его Орловский, до сих пор так и не слышавший их описания от истинного очевидца.
— Да так, как люди и пересказывают-с. В белых саванах, высоченные, потому как на ходулях.
— Это впервые я узнаю, — увлеченно заметил резидент, для которого кроваво-мистическая история поклонников Мать-Сырой-Земельки перерастала уже в святочную перед приближающимся Рождеством.
Скорбин клешней оживленно потер нос.
— Да-с, на самых обнакновенных ходулях.
— Нила Полевка с ними была?
— Нилку я потом углядел, она за склепиком рядом отдыхала. Чего ей на одно-единственного прохожего налетать-с вместе с таким ухарем, как Заступ-то? Она ввязывается, я думаю, когда требуется страшить баб. Знал я давно Полевку как босомыжницу на кладбищах, а Заступа на самом деле зовут Осипом Сидоровичем, он года назад трудился со мною в одной кладбищенской артельке.
— Тогда понятно, откуда у него виртуозное владение заступом.
— Точно-с, Бронислав Иванович. И горели — не робели, а могилу нам сготовить завсегда не в труде, лишь бы имелся превосходный инструмент. Потому для нас заступ-лопата, как для офицьянта салфетка да поднос, для сапожника — молоток да ножик. Многие могильщики показывают ею фокусы, Осип Сидорыч этим особенно отличался.
— В чем же еще Заступ был замечен, раз подался в кровавые попрыгунчики? — интересовался Орловский, чтобы лучше понять дотоле ему неизвестный тип этих преступников.
— В неуважении-с, простяковом каком-то обращении с упокойниками. Бывало, скажет: «Чего жметесь? Это такие же люди, только без дыхания». Али, помню, отмочил про бабку одну: «Старуха безродная. Третью неделю лежит, крысы ухи и щеку отъели. На тот свет и без этих вещей можно». Любил певать песенку:
— Достаточно, товарищ Скорбин, — уж был не рад Орловский, что возбудил того на воспоминания. — Давайте ближе к происшествию.
— Что ж, я Осипа Сидоровича опознал, да его окликнул. И он меня узнал, своим командует: «Шабаш, это знакомый мой могильщик». Задумался он и рассуждает: «Пустить тебя целым — ты скажешь про нас». Я забожился: «Не скажу я про вас никому-с. Умрет это дело на этом самом месте. Чем хотите, тем и поклянусь». «Съешь, — говорят они, — комок земли, тогда поверим». Я отковырял, съел, меня отпустили. Потому и не мог я никому о том раньше сказывать, пока Осип Сидорович не погиб, да вы сами их Гроба да Нилку не выяснили. Нельзя-с.
— Это почему нельзя, раз поступил ты в следственные работники советского комиссариата? — грозно осведомился Орловский.
— Да уж нельзя-с! — едва не вскричал на всю столовую обычно флегматичный Скорбин. — Нельзя потому, что можно перенесть большое несчастье.
— Какое ты имеешь право на такие суеверия? Эх, товарищ, — укоризненно качал высоколобой головой Орловский, — а еще, наверное, собираешься вступить в коммунистическую партию.
Коричневатая рожа Скорбина пошла бурыми пятнами, он стал терзать щепотью пальцев нос, будто собрался его разогнуть в обратную сторону.