Владимир Черкасов-Георгиевский – Орловский и ВЧК (страница 28)
Ревский напомнил:
— Главное, чтобы Кошельков как-то связал это с попрыгунчиками, включил бы, что ли, их в вашу первую команду.
Куренок сплюнул, возмущенно покрутил изрезанной шрамами мордой.
— До чего ж ты ловок, Студент! Вот усё подай тебе с пылу и с жару. Будь пока рад, что сам Кошелек принял нас, бродяг.
У Ревского не было времени долго размазывать эту операцию, его беспокоил в Бутырке Манасевич-Мануйлов, которым стоило заняться безотлагательно.
— Ша, Куренок! — рявкнул он и пристукнул пустым стаканом о стол. — Тут руковожу я, вы на моих гастролях. В следующую же встречу с Кошельковым или его человеком потребуете, чтобы действовать вместе с попрыгунчиками. Объясните, что больше доверяете питерским, своим землякам, что те уже прославились ни с чем не сравнимыми по удали налетами…
— Да с каких дел мы такое станем хлебенить аж Кошельку, зачупаха ты? — бормотнул опьяневший Филя.
Умелый Ревский без разворота в плече молниеносно ударил Ватошного в подбородок! У того бешет но мотнулась назад голова, ударившись затылком об угол комода рядом. Филька осел на стуле без памяти.
Куренок, оставивший револьвер в кармане пиджака, брошенного им при входе на тот же комод сверху, рванулся туда. Однако все учитывающий и подмечающий Борис опередил его ударом ребра ладони по кадыку на тонкой шее вора.
Бандит захлебнулся воздухом, судорожно клюнул башкой и закашлялся. У Ревского в руке уже был свой револьвер, дуло которого он, разбивая в кровь губы, впечатал Куренку в рот с криком:
— Застрелю, гнусарь! Только пошевелись.
Он воткнул ствол вору еще дальше в рот, вонзая в горло, отчего у того заплясали и полезли из орбит глаза.
— Слушай сюда, — быстро заговорил Ревский. На следующей же встрече поставишь кошельковс-ким необходимое условие налета — привлечь уцелевших в перестрелке на Ваганькове попрыгунчиков. Объяснишь так. Попрыгунчики ужасали в Питере свои жертвы до обмороков и смерти. Они — магнетические специалисты, чтобы из любого нормального сделать дурака. «Колдуны они!» — будешь божиться и орать, привлекая для этого и Фильку, который пусть рвет на себе рубаху изо всех сил. Заявишь, что без такого психического прикрытия на дело не пойдешь. Всё! Делай, как сказал. Не выйдет это у вас с Ватошным, возвращаться не придется вам в Питер. Я за убийство Мохнатого того же Кошель-кова на вас натравлю через агентуру МЧК.
Он протянул руку к пиджаку Куренка, забрал из него оружие, потом вытащил револьверный ствол у вора изо рта. Тот согнулся и начал харкать кровью, выплевывая и осколки зубов.
Ревский нагнулся к приходящему в себя Фильке, двинул его рукояткой револьвера по темени, тот снова обмяк. Борис извлек у Ватошного из кармана револьвер. Убрал под одеяло на кровати оружие воров. Заключил приказаниями Куренку:
— Итак, наплетешь кошельковским, как я сказал. А надобно все это лишь для одного единственного: чтобы хоть кто-то из попрыгунчиков с вами встретился. Я с той встречи возьму уж сам их след. Мне лишь она нужна, после встречи — свободны с Филей, живите, как хотите, я вас не ищу и никогда не трогаю. Встречу с попрыгунчиками обязательно назначишь у Глашки! Причем, точно укажешь тут место хорошее, привычное на лататуи для этой «малины» — зальчик со столиками, где много картин. Докажешь, что ходили вы покуда на их территорию, а теперь хотите встретиться здесь с попрыгунчиками и с теми, кто от Кошелькова захочет присутствовать на этом совещании. Понял, Куренок?
Фартовый, вытирая рот полой очередной атласной косоворотки, поднял на него и так обычно красные, апоплексические глазки, а сейчас — вылупленные, как у тухлого окуня, изошедшие изнутри кровью, и кивнул.
— Идите отсюда, — показал на дверь Ревский.
Куренок сгреб с комода пиджак, растолкал застонавшего Фильку. Пахан приподнял верного «шестерку» из-за стола, Ватошный сумел встать на ноги. Они в обнимку выволоклись из комнаты.
После этого свидания с Ревским петроградские воры довольно скоро убедили Кошелькова включить в налетчики и попрыгунчиков. Как и настаивал Ревский, с теми дальнейшие переговоры должны были состояться в «малинной» гостиной Глашки.
Орловский отсиживался неподалеку от Сухаревского места, где происходили эти события, в комнатке неприметного дома, во дворе которого был отдельный ход на Самотечную площадь, издавна знаменитую трущобами, тянущимися от нее по Цветному бульвару к Грачевке и Трубной площади (по-местному — Трубе). Там теснились дешевые публичные дома, а в самых глухих дворах — грязные притоны, в которых заправляли беглые из острогов и с каторги «коты» с совершенно жалкими шлюхами. Точнее следовало бы их называть «марухами» — подружками воров или «хипесницами», под видом проституток грабящими пьяных. Зарабатывали они тем, что ночами завлекали на Цветном упившихся москвичей и вели в притон предаться постельным удовольствиям, но по дороге тех совсем для другого раздевали «коты». Раньше сюда по собственному почину никогда не заглядывали полицейские, а уж теперь милиционеры и подавно.
В эту ночь Орловский, сунув кольт в карман шинели, как обычно вышел на морозный Цветной бульвар, чтобы поужинать в трактире «Крым» на Трубе. Появлялся наружу он только в темноте и ел-то прилично лишь единожды в сутки, поочередно меняя окрестные заведения, чтобы не успели приглядеться к нему посиживающие в некоторых из них агенты утро и ЧеКи.
Резидент, не выпуская в кармане из ладони ручки револьвера, размашисто зашагал напротив Малого Косова переулка — там при заведениях с «котами» действовали «мельницы». В эти картежные пристанища заманивали уже своих: громил, забирох, шнифферов, любых «деловых», — чтобы обыграть их на появившиеся после удачного разбоя, грабежа деньги. Именно здесь Орловский услышал на утоптанном, поскрипывающем снегу сзади осторожные шаги человека, который не торопился его обогнать, держал строгую дистанцию как филер.
Орловский резко остановился, обернулся и ринулся на преследователя. Вблизи он мгновенно узнал его — однополчанин Морева, Сухаревский Алешка-поручик!
Тот в полном смущении поклонился и проговорил голосом совершенно трезвого человека:
— Простите, господин офицер, не знаю вашего чина. Однако хорошо помню нашу встречу в обществе Ивана Ивановича в трактире Бакастова.
— Поручик артиллерии, — представился Орловский, помня, что говорил ему Морев под чекистскими пулями.
— Очень рад, господин поручик. Я в таком же гвардейском чине… Правда, в последнее время столь позорно подчинился обстоятельствам, — он замялся.
Из-под распахнутого казакина виднелся его уже отчищенный, подшитый свежим подворотничком китель с целыми пуговицами. Лицо лейб-гренадера было измято, как у человека, вышедшего из длинного запоя, но глаза оставались ясными.
Поручик сбивчиво продолжил:
— Мне известно, что у Тиграна была ночная чекистская облава, и с тех пор я не имею от останавливающегося у него господина капитана Морева никаких сведений. Тиграна на Сушке не любят, и я ему давно не доверяю. Поэтому, простите Христа ради, решил разыскать вас. Я помнил, что вас заинтересовал притон Глаши Косы, и отправился туда. Из новых постояльцев мне было нетрудно выбрать господина по кличке Серж Студент как вашего человека.
— Почему же?
Алексей улыбнулся:
— Как по вам мне сразу стало очевидно, что вы офицер, так и по этому Сержу понятно, что вряд ли он фартовый, а, скорее, является агентом разведки. Пришлось сесть к нему на хвост, Серж и привел к вашему здешнему жилищу.
Метель закрутила и взвыла в подворотнях, черное беззвездное небо проглянуло меж несущихся туч. Из ближайшего трактира послышалось на томительный мотив, который скоро украдут красные для своей песни «Там вдали, за рекой зажигались огни…»:
— Что вам угодно господин поручик? — спросил Орловский.
— Не поможете ли найти капитана Морева? Я бросил вино, дурную компанию и готов встать в строй.
— Иван Иванович убит в ночь чекистской облавы. Его предал Тигран.
Лейб-гренадер сжал зубы, сдернул каракулевую ушанку с головы и медленно перекрестился. Потом проговорил с усилием, стараясь подавить волнение:
— Будем помнить всех на закате и рассвете.
— А вы откуда знаете это выражение?
Алексей натянул шапку, провел ладонью по лицу:
— Так иногда говорил его высокоблагородие, когда поднимал чарку за грязным трактирным столом со мной, мерзавцем… Я хотел бы занять место капитана Морева в Белом Деле. Помогите, очень прошу вас, поручик!
— Хорошо. Иван Иванович помогал союзникам. Ежели сумеете пробраться в Гельсингфорс, обратитесь в английское посольство, в паспортное бюро и спросите господ Хилла или Бойса. Скажите им, что вас направил… — Орловский задумался, как лучше дать англичанам понять о себе, чтобы малознакомый Алексей был не очень осведомлен о его персоне, — юрист Бронислав Иванович. Правда, господин Морев собирался отправиться к Деникину, с заданием англичан он был тут в последний раз. Как обидно, когда лучшие наши офицеры гибнут из-за предательства!
Заметало снегом вокруг, вихри скрывали шикарные особняки, трущобы, весь этот краснознаменный город. Казалось, будто стоят двое русских, как век назад, случайно столкнувшись на Цветном бульваре, и православно горюют о герое, павшим на обычной для Империи войне. Но это сражение было последним в ее истории, потому что убивали и предавали друг друга люди самого Царства.