Владимир Черкасов-Георгиевский – Орловский и ВЧК (страница 14)

На счастье его, Яшки и Ревского именно Целлер среди других начальников засиделся сегодня, корпя над донесениями и который раз высчитывая ходы, чтобы выпутаться из своих неприятностей.

— Ревский? — переспросил он дежурного и выслушал о доносителе. — Есть у нас такой разведчик, сейчас ему позвоню.

Этак подняли среди ночи с постели Бориса, который понял, что по его душу прибежал вне себя прямо на Гороховую, видно, «версалец» Яшка. Он мгновенно оделся и сунул в карман револьвер с полным барабаном.

Вскоре Ревский вбежал в ЧеКу и сразу же вылетел с жестикулирующим Яшкой на улицу. Они устремились к «Версалю», половой по дороге излагал обстановку.

Перед входом в кабаре Борис Михайлович распорядился:

— Пригласи под любым предлогом сейчас же Мохнатого в коридор» где они со Шпаклей Аню убивали.

Яшка пронесся к себе в каморку, разделся и выскользнул в зал, как ни в чем не бывало. Он подошел к так и оставшейся им приоткрытой двери кабинета с урками, прислушался. Внутри продолжался пир.

Официант вошел в кабинет и обратился к Мохнатому:

— Николай, вас желает-с видеть одна прекрасная мамзелька.

— Кто? Гунька иль Таня Черная? — спросил тот о давнишних здешних девочках.

— О-о, — протянул Яков, — тех уж след простыл. Это новая наша прима, сами оцените. Узнала, что такая персона, как вы, к нам пожаловали и желает сблизиться.

— Так зови мамзелю сюда, мы ее сообща вполне можем оценить и проверить, — весело пробасил Мохнатый, разглаживая бородищу.

— Она настаивает сначала-с тет-а-тет.

— Иди, Никола, — подбодрил его Куренок. — В таком барышне не отказывают.

— А куда? — словно чуя неладное, уточнил Мохнатый.

— Да в коридорчике-с через зал она вас поджидает, там потемнее и диванчик есть.

Мохнатый поднялся и вышел из кабинета. Поглядывая с багровой рожи с кустищами бороды на море женских, мужских голов за столиками и на танцевальной площадке в зале, окутанным табачным дымом, он перебирал нетвердыми ногами, пытаясь притопнуть в такт взвизгивающей мелодии, которую наяривал оркестр на сцене.

«Ямник» прошел к коридорчику и шагнул в него, давным-давно позабыв, что здесь на его глазах Сенька-шпакля колол под декольте проститутку Аньку.

— Эге, мамзель! Есть кто? — спросил он, плохо видя в сумраке после ярко освещенного зала.

— Есть! — глухо сказал Ревский, оказавшийся у него сзади, и впечатал дуло револьвера в затылок «ям-ника». — Это за Анну Сергеевну по кличке Брошка!

Он выстрелил и толкнул тело Мохнатого вперед, определяя нужное направление для падения, как это делали чекисты на расстрелах перед заранее выкопанными могилами. В зале визжала музыка, и выстрела не было слышно.

Ревский на секунду выглянул из коридорчика и мигнул Яшке, наблюдавшему в этом направлении из-за колонн напротив кабинетов. Официант быстро проскочил к нему через зал.

— Мохнатый готовенький, — сообщил Ревский. — Зови теперь сюда Куренка и Ватошного.

Яков вернулся к кабинету фартовых и объявил оставшимся:

— Господины хорошие, немедля вам приказывают-с явиться в коридорик, куда отбыл Коля ваш Мохнатый.

— Чего? — не понял Куренок. — Мохнатый, что ли, зовет?

— Там увидите-с, — уже небрежно ответил Яшка, посмеиваясь.

Куренок с Филей отправились, куда им указал вдруг обнаглевший «трактирный монах». Когда они вошли в коридор, Ревский стоял над трупом Мохнатого, занюхивая из табакерки.

— Господа жулики, — мрачно проговорил он, — теперь вы знаете, рвань лиговская, кто я. Потому и кончил вашего дружка Николку, больше ему о своей бороде заботиться не придется.

Филька ошалело переводил глаза с мертвеца на Ревского. Куренок дернул руку к карману за оружием, Борис вскинул револьвер.

— Ша, барандай! Еще движение — и ляжешь вместе с Мохнатым… Слушайте, дурбени, сюда. Мне нужна шайка с Охты, которая под видом попрыгунчиков грабит прохожих. Как ее искать, вы отлично знаете, я это понял из нашей беседы на Лиговке. Чтобы завтра-послезавтра мне были предоставлены сведения об охтинских.

Он сплюнул на труп, помолчал и закончил:

— Вы теперь повязаны кровью Мохнатого. Пронька Крючок оставил его в вашем обществе, а у Коли получилась дырка в башке. Кто ее сделал? Меня никто здесь не видел и не увидит. Выходит, вы приятеля своего за что-то уработали. Яшка за вас и слова не скажет, официант мой человек давно, и сейчас меня предупредил о ваших с Мохнатым барах-растабарах. Так что, фар-товенькие, делайте, что я сказал. Как ранее и обещал, зайду к вам на днях… Больше чтобы с вашей стороны фокусов против меня не было! Мохнатого я кокнул за Аню Брошку, а вас враз покончаю за запитанного господина императорского сыщика Силу Поликарповича Затескина.

Борис с револьвером в руке отступил в темноту и исчез в сторону улицы.

Глава пятая

В обычное рабочее утро Орловского в его кабинете на Фонтанке раздался звонок и, когда он взял трубку, услыхал торжествующий голос Целлера:

— Бронислав Иванович, не все тебе меня поддевать по женской части! Ты, оказывается, гораздо больший дока в этом отношении. Како-ой волокита! Какие дамы одаривают тебя своей благосклонностью…

— Яков Леонидович, — дружески прервал его Орловский, — что ты в самом деле? Говори определенно.

— Здесь поговорим. Сейчас же ступай ко мне.

— Что за таинственность? — внутренне напрягаясь, весело воскликнул Орловский. — Ну, намекни хотя бы.

Целлер хмыкнул и отрезал:

— Жду тебя.

Пришлось Орловскому не откладывая идти на Гороховую. По дороге он перебрал массу провальных вариантов, приготовился к самым паршивым. А именно: или выяснили, что весной укрывал на Сергиевской знаменитую гусарскую унтершу и белую террористку Мари Лисову, или де Экьюпаре на границе попался с письмом в Гельсингфорс к невесте Орловского, дочери фрейлины Лизе Тухановой.

Целлер, с просторной физиономией, в своем кабинете как всегда сиял радушием, качество которого неопределимо; не стал еще томить и выпалил:

— Ты давно в доверенных лицах у графинь?

Орловскому полегчало, он сообразил: «Не самое поганое из тысячи роковых случайностей агентурного дела — это, скорее всего, Мура Бенкендорф, хотя и по ее линии Целлер может выйти на крупные для меня «английские» неприятности».

— Графини разные бывают, — уклончиво отвечал Орловский, усаживаясь.

— Я имею в виду графиню Марию Бенкендорф, урожденную графиню Закревскую, вдову царского дипломата, балтийского помещика.

Надо было овладевать положением, ставя на место раззадорившегося Целлера, и Орловский процедил:

— Ты отчего с меня начал снимать допрос, Яков Леонидович? Я у тебя разве прохожу по какому-то делу?

Целлер всплеснул руками:

— Ох, и заноза ты! В общем, задержали мы эту дамочку случайно в уличной облаве, документов у нее не было, но оказались фальшивые продуктовые карточки. Она стала утверждать, что является Марией Бенкендорф и так далее. Просидела графинька (это-то сразу было видать) здесь неделю, допрашивали ее насчет поддельных карточек, но она продолжает настаивать, что выменяла их у незнакомых людей, причем на свою соболью муфту. Вообще, держится браво, на нас только что не плюет, хоть сейчас ее к стенке. Сегодня задержанная, наконец, заявила, что из официальных лиц, которые в Петрограде могут подтвердить, кто она, это ты.

— Хорошо, пойдем, поглядим.

Они прошли к одиночной камере, где находилась Мура. Орловский заглянул туда в глазок, полюбовался графиней, посиживающей на нарах с таким видом, будто проснулась в будуаре Зимнего дворца.

— Это действительно Мария Ипполитовна Бенкендорф, — сказал он. — Знаю ее, потому что привлекал свидетельницей по делу об охтинской банде так называемых попрыгунчиков. Помню и ее соболью муфту, на которую гражданка Бенкендорф вполне могла выменять по неопытности в таких делах фальшивые продуктовые карточки. — Резидент пошире, подружелюбнее улыбнулся. — Да отпусти ее, как можно такую красавицу держать взаперти. Ежели не слыхал, она была в Москве любовницей самого главаря «заговора послов» Локкарта, по его делу уже там арестовывалась, освободил ее лично товарищ Петерс. Гляди, чтобы с Лубянкой у тебя не оказалось недоразумений.

Целлер пристально взглянул на него.

— Это уже не твоего ума дело, Бронислав Иванович.

Он окликнул выводного по коридору охранника, приказал открыть дверь камеры и освободить арестантку подчистую.

— На выход с вещами! — тягуче закричал выводной в открытую дверь.

Мура, придерживая манто тем же царским жестом, что приподнимала его у Орловского в кабинете, вышагнула из камеры, высокомерно глядя на мужчин лучистыми глазами. Остановила взгляд на Орловском с певуче вытолкнутыми грудным голосом словами:

— Очевидно, это вас я должна благодарить за свое освобождение?

Целлер кивнул:

— Именно товарища комиссара. Вы свободны, и впредь постарайтесь приобретать карточки не у проходимцев, а как положено.

Графиня Мура ответила ему летучим движением бровей, выражающим раздражение и пренебрежение. В тюремном коридоре она вела себя будто на паркете лучшего петербургского дома, причем двигала плечами, словно потягиваясь, оправдывала кошачье прозвище.

Она вдруг поощрительно взяла Орловского под локоть, как после бала выбирая провожатого домой. И его высокородие, не готовый к эдакой выходке в самом нутре ПетроЧеКи, невольно принял жест графини, прижав ее ручку.