Владимир Черкасов-Георгиевский – Орловский и ВЧК (страница 12)
— Непросто гвардейцам в роли подпольщиков, — усмехнулся Орловский. — Мне весной помогал офицер кирасирского полка, имеющего такого же Августейшего шефа, вдовствующую Императрицу Марию Федоровну, как и кавалергарды. Ну, и хватил я с ним лиха! Он едва ли не всех на пограничном пункте, через который и вы пойдете, постарался перестрелять за два раза.
Штабс-ротмистр захохотал, откидывая голову. Потом воткнул в него дерзкий взгляд зеленых глаз и веско молвил:
— А, знаете ли, что знаменито сказал один из лучших русских кавалергардов, его сиятельство граф Александр Мусин-Пушкин? «Мы не стремимся быть первыми, но не допустим никого быть лучше нас».
Орловский пристально глядел на гвардейца, потом проговорил с паузами, чтобы лучше запомнилось:
— Я знаю о вашей приверженности монархизму. Поэтому прошу распространять среди наших сторонников в Финляндии и на Юге России суждения, исходящие от пока анонимной группы высокопоставленных офицеров Добровольческой армии… При разности характеров и политической обстановки все выступавшие против большевиков белые генералы не победили в силу одних и тех же роковых причин. Например, всею душою революционер, генерал Корнилов пытался восстановить старую воинскую дисциплину и, воссоздав армию, укрепить ту революцию, которая положила в свое основание именно развал воинской и гражданской дисциплины. Сам первый нарушитель воинской дисциплины, клятвопреступник и мятежник, генерал Корнилов искренне воображал, что он в праве и в силе требовать от солдат повиновения, исполнения присяги. И Корнилов, и Алексеев, и Каледин, и вся эта плеяда революционных генералов неуклонно терпела поражение в своих попытках восстановить царское войско, не восстанавливая самого Царя… Вас что-то не устраивает? — прервался агентурщик, заметив морщинку, легшую на лоб де Экьюпаре.
— Вы впервые так откровенно о его высокопревосходительстве генерале Алексееве, — несколько смущенно ответил штабс-ротмистр. — Однако я согласен с ревнителями, считающими, что Михаил Васильевич помог господам Гучкову, Родзянко спровоцировать Государя на отречение от престола и этим сокрушить православную монархию.
С признательностью кивнул Орловский.
— Весьма рад, что и тут мы с вами сходимся… Так вот, дорогой мой, эти несчастные генералы, военные интеллигенты сгибли, не уразумев, что в России не только войско, но все государство, весь уклад общественной и социальной жизни держался непререкаемым авторитетом Царской власти. Что же сейчас? Генерал Деникин не столь безнадежно привержен революции и, по-видимому, понимает необходимость монархии для России. Но, ежели и понимает, то свое понимание в жизнь не претворяет, фактически идет все теми же корниловскими путями, объявляя себя сторонником Учредительного Собрания и демократом, свою власть обосновывает на преемственности от «законного» революционного Временного правительства.
Де Экьюпаре подхватил:
— Да ведь февральские академики революции со своим жалким Временным правительством и пали потому, что пытались ввести революцию в рамки закона, хотели узаконить беззаконие! Деникин, объявивший себя продолжателем дела Временного правительства, в общем-то, выглядит не лучше, ибо идеи его пропитаны все тою же разлагающей керенщиной и интеллигентщиной, которые однажды уже погубили Россию…
На эти темы их разговор, как у всех патриотов в решающее для Родины время, оживленно развился и затянулся до самого утра.
Безупречный монархист Орловский подытожил его так:
— Предательская революция семнадцатого года разодрала наш русский бело-сине-красный флаг на его составные части — красную, синюю и белую. Красное знамя подняли революционные рабочие и простонародье, белое знамя подхватила испуганная грозным ходом революции буржуазия. А синюю монархическую сердцевину, дотоле прочно соединявшую красное с белым в одно целое, революционеры безумно вырвали из рук монархии и втоптали в грязь. Природа вещей такова, что жизненные интересы красных и белых взаимно противоположны. Отсюда первозданная классовая вражда, неизбежная борьба, начавшаяся тотчас после свержения благодетельной для всех классов, справедливой ко всем интересам единой монархической власти. Как только ушли Синие, началась беспощадная, звериная борьба Красных с Белыми, и русская кровь полилась рекою. Чем бы ни кончилась эта истребительная борьба, она завершится засильем той или другой стороны. Но ни засилье красного пролетариата, ни засилье белого капитализма не могут дать измученному народу хотя бы временного успокоения. Русский народ это хорошо понимает и потому ненавидит Красных и не принимает Белых.
Кавалергард поднялся из-за стола, перекрестился на образа и сказал:
— Я прочту вам четверостишие господина Достоевского:
Двойной агент Борис Ревский выполнял задание Орловского по использованию уголовников для поисков попрыгунчиков. Для этого он навел в ЧеКе справки о действующих «малинах», «долушках» и других притонах Петрограда. Узнал, что скупщик краденого Куренок с «шестеркой» Филькой Ватошным держит свою «яму» по-прежнему на Лиговском проспекте, но не у Обводного канала, а теперь ближе к Свечному переулку.
Однажды вечером Борис переоделся в поношенную рубаху, накинул мятый пиджачок, на ноги надел войлочные сапоги, отделанные кожаными полосками, а сверху — бекешу и каракулевую кубанку. Стал походить то ли на дезертира из войск гетмана Скоропадского, то ли на местного «фартового», у которого револьвер за пазухой (он там и был), да ножик за голенищем. Извозчика он отпустил за квартал от «хавиры» Куренка и, скользя по снежным ухабам здешнего не убираемого тротуара, подошел к задней дверке нужной хибары и ударил в нее ногой.
— Кто-покто? — огрызнулись изнутри.
— Желает видеть Куренка аль Филю Серж Студент, — назвал Ревский себя старой кличкой, под которой до революции вращался в воровских кругах.
В этом качестве тоже выполняя задание полиции, Борис-Серж изображал из себя охотника за вдовушками и пожилыми богачками, которых якобы обирал. Одновременно Студент-Ревский наводил на их квартиры, дома шайки «домушников» за комиссионные с добычи будущего ограбления. Воров же там ждали полицейские засады.
— Погодь, — миролюбивее откликнулись из-за двери.
После нескольких минут она распахнулась, на пороге стоял лысый молодец с гирями-кулаками Филька Ватошный, который поинтересовался:
— Это какой же Скубент, ладило б тебя на осину?
— «Домушникам» я наводкой помогал, а той зимой стоял под Гаврилой, — сослался Ревский на банду, уничтоженную благодаря комиссару Орлинскому и ЧеКе, добивавшей ее до последнего человека, то есть обоих хозяев Бориса, отчего он и не опасался, что кто-то из тех гаврилок всплывет и уличит его во вранье.
— Ну? Если с гаврилок ты, значит остался последним. Заходь, ухорез.
Ватошный провел его в комнату Куренка. Низкорослый худющий «ямник» сидел за столом со штофом водки в любимой черной атласной косоворотке, из расстегнутого ворота виднелись глубокие ножевые шрамы на груди. Он, за что и прозвали, по-куриному заморгал красными глазками на так же исполосованной морде, вопросительно глядя на вошедших.
— Скубент, — неграмотно искажая кличку Сержа-Бориса, представил гостя Филя, — мастачил с «домушниками» и на Гаврилу.
— Серж Студент, — поправил Ревский.
— А-а, — быстро соображая, протянул Куренок, и сразу вонзил хитрое замечание для проверки гостя. — Гаврила-то да, все боле фатеры потрошил, на том и спалился.
— Нет, Куренок, мы больше по эшелонам да на таможнях старались, но, вишь, не расстарались в полное удовольствие.
— Ох, я башка незаплатанная, это я гаврилок с ребятами Гошки Балахвоста спутал! — сделал вид, что ошибся, «ямник». — Садись, Студент, выпей. Скидавай бекешу-то.
Ревский разделся. Уселись за стол, подняли налитые Филькой стаканчики. Куренок провозгласил:
— За долгую жистянку, чтоб не была дрянцой с пыльцой.
Хозяева стали закусывать, поглядывая на Ревского, ожидая его рассказа. Тот, закурив папироску, начал выводить в роли недоучки студента, давно спутавшегося с ворами:
— Поносило меня по России-матушке, как я после разгрома гаврилок ухрял с Питера. И в Москве пришлось на банах углы вертеть, — сказал он о похищении чемоданов на вокзалах, — и побывать у атаманов Григорьева, Махны. А ничего не любо, коли привык к Питеру. Вернулся вот, тыркнулся туда-сюда, никого из наших не обнаружил и что-то не наблюдается других знакомых петляев.
Куренок, буровя его красноглазым взглядом, осведомился:
— Чего ж ты, мимозыря, сунулся ко мне на «яму»? Сюды фартовые жалуют лишь со сламом, — жаргонно назвал он наворованное.
— А куда деваться? — жалобно произнес Ревский, ожесточенно помаргивая в тон Куренку. — Не обессудьте, братцы! Лишь о вашей «заводиловке» брякнула шпана на Сенном. Я-то к вам лишь за наводкой.
Куренок переглянулся с Ватошным, который удивленно воскликнул:
— Какая-такая наводка? Ты ж сам куликал, что наводчиком состоял у скокарей.
Ревский многозначительно усмехнулся.
— То другая наводка.
Он неторопливо достал свою роскошную перламутровую табакерку с кокаином. Медленно открыл инкрустированную крышку, взял немалую щепоть и заправил ее в ноздри. Втянул порошок, блаженно закатил глаза.