Владимир Бутромеев – Любить и верить (страница 18)

По средней борозде на картофельном поле шел, окончив уже работу, придерживая плуг одной рукой, Сергей Андреевич, потный, пыльный, босой.

— Андреевич, добрый день! — приветливо крикнул мужик и махнул рукой.

— Добрый день, — ответил Сергей Андреевич тоже с приветливой улыбкой.

— Что, картошку обпахивали?

— Да.

— Рановато, а?

— Оно-то рановато, да я неглубоко, с деревянной бороной — травы будет меньше.

— Это да, это вы умно сделали — травы будет меньше. Хозяйке легче.

И, показав свое знание крестьянского дела, они разошлись, довольные собой, друг другом и разговором.

Сергей Андреевич подъехал к дому. У калитки отпряг лошадь. По дороге шла Таня в новом платье.

— Здравствуй!

— Здравствуй. Что это ты так принарядилась?

— А что — красиво? Обновка. Только из Черска приехала, забрала в ателье. В клуб пойдете сегодня?

— А что там?

— Приходите, сегодня кино про учителя.

— Да ну его к черту, ты что, не знаешь кино про учителя — покажут какого-нибудь идиота, какого-нибудь Нестора Петровича. Они же там не знают, что учителю картошку окучивать нужно. А мне завтра вставать к автобусу, лучше раньше спать лягу.

Сергей Андреевич занес окучник во двор, забрал упряжь и положил в сарай. Вышел на улицу. Без рубашки, в подкатанных брюках, босой. Посмотрел по сторонам. И увидел: по аллее к нему бежали Ольга Ивановна и сын. Ольга Ивановна была в легком летнем платье, в руках целый сноп ромашек и на голове венок из цветов. Сын в трусиках, рубашонке, тоже с маленьким букетиком.

— Папа, папа, — лето, уже лето!

Они оба бежали по аллее легко и радостно. Лето — все было лето! Черные стволы — колонны лип, зелень молодых листьев, липовый медовый цвет. Лето, аллея, Ольга Ивановна, сын.

Вот так и прошел этот год, эти осень, зима, весна и лето. И из года в год живет теперь в деревне Селище, в крепком деревянном доме рядом со старинной липовой аллеей и новой типовой школой в цветущем весеннем яблоневом саду, учитель Сергей Андреевич с женой и сыном. И каждую осень на столе стоит букет кленовых листьев, и каждую зиму обязательно хоть один день сияют инеем вековые деревья аллеи, и каждую весну завхоз вне всякой очереди приводит коня, чтобы распахать участок под картошку и отвести душу в разговоре, и каждое лето приходит ученик взять книжку про животных.

Но все же было в той первой осени, зиме и весне что-то неуловимо особенное, важное, определяющее всю жизнь. У каждого человека раз в жизни бывает такое. У кого-то все решается в один миг или в несколько минут резко брошенных слов, у кого-то в один день тревог и волнений или целый месяц ожидания. А у кого-то за год — за осень, зиму, весну и лето.

ДНЕВНИК СЕЛЬСКОГО УЧИТЕЛЯ

Теперь уже никто не ездит из Могилева на Мстиславль прямой дорогой. Неасфальтированной, со старыми деревянными мостами, по песчаным пригоркам, большей частью лесом. Удобнее в объезд — поездом через Оршу или по шоссе на Кричев.

А в старые времена, когда ноги сами выпрямляли лишнюю версту, ходили только напрямик. И когда-то давно, еще за памятью, пройдя этот путь в два дня, кто-то первый заночевал на полдороге, а потом невесть откуда появилась здесь корчма и сотни две хат.

За огромную лужу Амшару, весной полную лягушек, а летом затянутую зеленой ряской, поселение назвали Рясной.

Базар, просыпавшийся из века в век, каждое воскресенье в пять часов утра, привязывал к Рясне десятка три деревень. В деревнях пахали и сеяли, рожали и умирали, а поросят и хлеб возили в Рясну, меняли на медь и серебро или на бумажную ассигнацию. В Рясну отправлялись и узнать, что творится на свете, показать себя при случае богатым человеком или отсидеть в «холодной», а иногда, разорившись, перебирались сюда просить у церкви милостыню.

Время, изменившее этот мир, несмотря на бездорожье, пришло и в Рясну. Деревни по округе отошли к разным колхозам, сама Рясна, побыв в чине местечка, оказалась разжалованной до простого села. Изменялся мир, изменялись люди — все изменялось.

Но все же места эти объезжали и объезжают по рельсам через Оршу, по асфальту на Кричев.

И школа в бывшем помещичьем доме, почта, дюжина магазинов и магазинчиков, а главное, базар по-прежнему притягивают к себе окружающие деревни.

Я приехал в Рясну после распределения и долгое время работал в школе. Дети в нее собирались со всей округи, самые дальние километров за десять. Добирались всегда пешком, зимой после метелей шли от каждой деревни гуськом, выставляя вперед двух-трех самых сильных ходоков — торить дорогу. Учителя потом не вызывали их на первом уроке — чтобы отдохнули.

А взрослые собирались сюда раз в неделю — на базар. Торговали и покупали, встречались с учителями, рассказывали и расспрашивали. Воскресенье давало выход энергии, обнажало глупость и жестокость, а другой раз мудрость и доброту, воскресенье собирало всех вместе и отпускало обратно, заставляя пульсировать жизнь в привычном ритме.

Все это я видел не день и не год, может, поэтому многое стало ложиться на бумагу. Иногда это оставалось рассказами тех людей, с которыми приходилось по случаю сидеть за столом, разговаривать в базарной толпе или на завалинке. Их отношение к событию, тон и язык их повествования — например, об убийстве в соседнем селе или о краже коровы, — так поворачивал дело, что за рядовым происшествием деревенской жизни вдруг вставало нечто большее.

А иногда сами эти люди виделись как будто со стороны, и тогда в живущем рядом чудаковатом учителе неожиданно открывался искатель вечных истин, а за мельканием лиц на воскресном торге вдруг прорисовывалась судьба женщины, в общем-то горькая, но с вечной надеждой на лучшее.

События и случаи, образы людей, оставшиеся в памяти, рассказы о далекой старине и легенды — все то, что не отсеивалось каждодневной суетой, накапливалось в душе, накапливалось на бумаге. Так постепенно и сложился этот дневник сельского учителя.

Часть I. Простые рассказы

ЧЕТЫРЕ ВРЕМЕНИ ГОДА

Пусты поля, мокнет земля, Дождь поливает. Когда это бывает?

Прошел сентябрь, прошло бабье лето. Над деревней синий, особенной осенней хрустальной синевы купол неба. На его синюю вогнутость словно проецируются вершины старых деревьев — голых, с черными, корявыми, причудливо изогнутыми, заостренными на концах ветками. Солнце не разливает свои лучи по всему небу, спокойно и холодно светит в прозрачную чистоту воздуха. Иной раз кажется, его совсем нет, а просто один голубой, светящийся ровным светом купол.

С утра небо в мутноватой дымке, особенно у горизонта. К середине дня от нее нет и следа. Иногда перед заходом солнца у горизонта розовые холодно-красноватые краски, тогда случаются заморозки. Потом в тенях от домов и больших предметов долго лежит серебристо-седая изморозь, а распаханная земля сверху схватывается тоненькой ломкой корочкой.

Картошку, как ни много у осени хлопот, уже почти все выкопали, лишь кое-где докапывают одну-две последние борозденки, жгут ботву, перепахивают картофлянища на зиму, обкладывают навозом яблони. В ясные солнечные дни стараются вставить вторые рамы. Окна замазывают снаружи, заклеивают изнутри. Чистят дымоходы, закрывают душники под полом. Все хотят побыстрее управиться с приготовлениями к холодам.

Огурцы и помидоры уже посолили — кто в бочках, чтобы потом опустить в погреб, кто в эмалированных ведрах. У всех забота — где достать крышек для закатывания разных компотов, грибов. По грибы еще ходят, кто знает толк в поздних грибах — княгинях, опятах, волнушках. Капуста срублена и лежит на веранде или в сенях: будет свободное время — нашинкуют полную дубовую бочку. Под крышами висят длинные, красного золота вязанки лука.

Коров еще гоняют в поле. Трава пожелтела, да и холодно щипать ее с настывшей за ночь земли, но и в сарай еще рано. Дети носят ежиков — кто нашел в лесу, а кто и недалеко от деревни. Завтра «сдвиженье» — медведь в берлогу ложится, змеи «сдвигаются», ползают, ищут себе место на зиму. В лес в этот день ходить нельзя и работать тоже. Бабки едут в церковь в соседнее большое село, километров за пятнадцать, на районном рейсовом автобусе. Церковь маленькая, деревянная, больше похожая на обыкновенную хату с крестом на крыше.

Пришли покрова. Кто не убрался на зиму — тот не хозяин. Начинаются дожди. Последней грозой отполыхает рябиновая ночь. Все чаще туманы. Едко, сыро, холодно. Неуютно. Дороги раскисают. Все в кирзовых или резиновых сапогах. Автобусы едва проползают до деревни и стоят потом, отдыхают на базарной площади, обляпанные жирной грязью. У дороги, прямо в поле, колхозные бурты с картошкой. Некоторые уже присыпаны землей, а часть еще только укрыта толстым слоем соломы. Только кое-где мокнет кусочек ржища под дождем. Мокнет лес, особенно березовый. Мокрые опавшие листья, голые, качающиеся в вышине вершины. Обязательно увидишь журавлей. Осень, осень. В хате уже топят не только русскую печку по утрам, но и голландку на ночь, для тепла. Раз-другой закружился первый снег. Крепче взялась земля под ногами. Подули пронзительные, холодные ветры. И зима — и не зима. По календарю-то еще осень. Некоторые уже бьют свиней — у кого по две, по три и есть что оставить на Новый год. Крутят колбасы, с ребрышками варят кислые щи. Вот-вот зима.