Владимир Бутромеев – Любить и верить (страница 16)

— Ну а зачем тебе все это? Зачем все усложнять? И с квартирой будет порядок — не надо будет строить детективы с Сидоровичем.

— Какие детективы?

— Ну, как вы в квартиру поселились. Это вы с ним хитро придумали.

— Что придумали? Он сказал директору, что зав. УПК не приедет — что-то с документами у него не так. Вот и заселились.

— Так ты сам не знаешь? Это же Сидорович нарочно все придумал с документами. А когда вы заселились, уже поздно. Стали Сидоровича ругать, а ему-то что. Все знают, на нем школа держится. А вам ничего никто не сказал. Ну, с Сидоровичем вам повезло. Только все равно подумайте, и поедем. А, Оля?

— Я-то не против, но у нас вот голова, — кивнула она на Сергея Андреевича.

Вечером Ольга Ивановна и Сергей Андреевич сидели за столиком у книжной полки. На столе стояла лампа и светила ровным, мягким светом.

— Я же сказала, я не против. Подумай сам. Нам по двадцать пять. К тридцати нужно как-то устроиться в жизни. Саше скоро в школу.

— Меня тоже тянет бросить все и поехать. Только все думаю — вот в этот раз переехали, а проблемы остались. От них, наверное, не уедешь. Неужели нельзя добиться своего?

— Можно. Помнишь, моя мама говорила, если есть здоровье и желание его загубить — добивайся. Только здоровье одно. Посмотри на Пенкина. Где его здоровье? А ему еще пять лет до пенсии. Вчера на месткоме предлагали путевку для язвенников. Сидорович говорит: «Езжайте, может, подправите здоровье». А он махнул рукой: «На что оно мне теперь, здоровье?»

— Но и ездить все время, гоняться за чем-то…

— Раз есть возможность устроиться получше, глупо отказываться. Хоть не надо будет с директором ссориться.

— А если придется? С этим хоть просто, а с тем как? Благодетель.

— Ну это уже подло, так про Колю говорить. Он же все для нас…

— Да я не про Колю, я в общефилософском смысле, вообще.

— Ты много лишнего философствуешь — все вообще, а жизнь, она конкретна.

— Ну ладно, прости. Я и сам почти не против. Поедем. По крайней мере, подумаем.

Несколько дней Сергей Андреевич напряженно думал, но не мог ничего решить. Ездить, добиваться квартиры, даже спорить с директором было легче, чем вот так думать. Шли последние дни занятий, ученики делали клумбы около школы, звенели звонки, учителя ходили с классными журналами. Сергей Андреевич смотрел на все это как на кадры кино, в котором пропал звук. Вдруг кто-то тронул его за руку. Он оглянулся. Это был тот самый ученик, что когда-то упал с мопедом в воду, а после спорил с ним о честности и хотел задать вопрос на уроке биологии.

— Спасибо, — сказал он, протягивая книгу.

— Прочел? — спросил Сергей Андреевич.

— Прочел.

— Понравилось?

— Понравилось. Я раньше только про шпионов читал.

— Хочешь еще?..

— А у вас есть?

— Есть — пойдем покажу.

Они стояли перед книжными полками в квартире Сергея Андреевича.

— Это все про зверей?

— Ну не все. Вот, например, Пушкин.

— Пушкин неинтересно, нас в школе заставляли читать.

Сергей Андреевич рассмеялся, подавая ему книгу.

— Подожди, поймешь еще и что Пушкин самый лучший писатель, несмотря на то, что его заставляли читать в школе. Ты ведь раньше говорил, что и биология неинтересна.

— Ну, это я так, — смутился ученик. Он взял книгу, и они вдвоем пошли по липовой аллее. — А про лисиц, как этот Домино, я бы тоже мог целую книгу написать.

— Да ну?

— Знаете сколько я их переловил? Пропасть. Я ведь все их повадки знаю. Вот, например…

Они шли, смеясь и жестикулируя, уже по цветущему саду к школе.

— Вот. Только я пишу с ошибками. Давайте я расскажу, а вы запишете. А писателям много платят?

— Да вроде не жалуются, — рассмеялся Сергей Андреевич.

— А хотите, я лису вашей жене на шапку этой зимой поймаю?

— Ну, не нужно. А вот на ток тетеревов своди, я ни разу сам не видел.

— На тетеревиный? Так это запросто!

Сергей Андреевич прошел по опустевшему школьному коридору. Зашел в кабинет биологии, опять вышел в коридор. Его окликнул завхоз.

— Сергей Андреевич, здравствуйте. Что зашли?

— Да так, ничего, здравствуйте, Сидорович.

— А это вот вам, — завхоз протянул ключ.

— Что это?

— Директор сказал вам эту комнату отдать. Это зав. районо ему хвост накрутил.

Он открыл дверь, и вдвоем вошли в небольшую комнату с двумя окнами.

— Для музея. Я уже и вещички ваши из сарая принес, в углу лежали какие-то корчи, самопрядка и еще какие-то вещи. — Завхоз взял с подоконника две толстые тетради и подал их Сергею Андреевичу. — А это Пенкин вам передал. Какие-то песни, еще в молодости записывал. Может, говорит, для музея.

— А где он сам?

— На курорт поехал.

— Все-таки поехал.

— Поехал. Знакомый ваш директор из Коптевки, что привозил вас тогда, тоже уезжает. Он машину сегодня в районо брал. Передавал, что не заедет прощаться — торопится. Привет передавал.

— Жаль.

— А вы можете подъехать на велосипеде. Это кругом под десять, а теперь в лесу подсохло. Напрямки километра два будет.

Сергей Андреевич ехал на велосипеде. Хорошо. Прохладно. Птицы поют, велосипед легко катит по тропинкам среди зелени трав, среди леса, потом полями, потом опять по лесу.

Деревня, школа за деревней на большом кургане. Старинный заросший парк, несколько деревянных зданий, зеленый двор, только вытоптанная волейбольная площадка с порванной сеткой. Аллеи, как-то косо, словно в беспорядке идущие в разные стороны. Все здания закрыты. Тихо. Пусто. Только легкий ветерок кружил белесую пыль на площадке. В глубине парка виднелся еще один домик. У гнилого, покосившегося невысокого крылечка в траве сидел мальчик лет десяти и держал на коленях толстую книгу, раскрытую на первой странице. Он поднял голову, посмотрел на незнакомого человека и опять стал читать. Дверь в дом была приоткрыта. Сергей Андреевич вошел. Полумрак. Старый учитель сидел в деревянном кресле с высокой спинкой. Голый продолговатый череп, черное, морщинистое лицо, длинные в узловатых венах руки с сильными пальцами.

— Всю жизнь я старался привить детям чувство любви к Родине. Всю жизнь помню своего первого учителя, и чувство любви неразрывно связано с ним. Это был особенный человек. Уже забывается лицо, забываю, что с ним сталось, мне много лет, многое забывается. Тогда было такое время: сильных оно крошило, слабых сгибало. Он многое рассказывал нам, помню, что-то светлое, ясное.

Как сейчас помню солнечный, весенний, с зеленой травой день. Мы играли у школы. Учитель очень любил играть с нами в мяч. Мы просто перебрасывали мяч друг другу — и вся игра, а сколько она рождала близости.

Я тоже любил играть в мяч с учениками. Всегда старался работать в младших классах. Сколько добра можно вложить в нетронутые души! Всю жизнь я старался привить детям чувство любви к Родине. Я не был сильным человеком, многое не понимал, теперь, перед последней чертой много сомнений…

Всю жизнь я старался привить детям чувство любви к Родине. Очень любил играть с ними. Как сейчас помню, весна, молодая, мягкая зелень, сколько живости у детей, просто перебрасываем мяч друг другу. Маленькие, крохотные существа, они иногда казались мне такими нежными и доверчивыми, что я боялся притронуться к ним и тогда просто читал им что-нибудь вместо урока. Зимой, когда большой мороз и красный закат в полнеба, стоим у изгороди — озябшие, прижмутся один к другому, словно воробышки, смотрят на солнце… Всю жизнь я старался привить им любовь к Родине…

Спасибо, что вы зашли ко мне. Я давно не работаю. Мне часто хочется зайти в школу, но я старый учитель, многого не понимаю. Где вы будете жить? Я бы предложил вам у меня, но я совсем один, здесь некому готовить, некому постирать. Спасибо, что вы зашли ко мне.

Старый учитель в деревянном кресле с высокой спинкой в низкой полутемной комнате, в домике, словно заброшенном в школьном запущенном, тоже словно заброшенном парке. На улице мальчик по-прежнему сидел и держал раскрытую на первой странице книгу. Ветер легонько кружил пыль на площадке. Плыли огромные белые облака по небу. Пожилая техничка с добрым лицом жалостливой женщины остановила Сергея Андреевича на аллейке:

— Вы хотели что-нибудь? Вам кого позвать?

— Нет, никого не нужно.