Владимир Буров – Семнадцатая карта (страница 12)
— Одно слово: Пустота, — поддержала Чапаева Анка-пулеметчица, и опять хлопнула ладошкой по потной лысине второго номера.
Клуб. Музей восковых фигур. Из окна виден сад, беседка, где Мичуринец-Лысенко-Комби и Соленый нехотя — слово на букву е — Соньку Золотую Ручку. Виноградная лоза колосится сама по себе. А че ей будет?
Две Тети-Моти прогуливаются по залу, где выставлены Толстой Лев и Алексей, Достоевский, Чехов, Горький, Мандельштам, Блок, даже Аксенов и Солженицын. Хотя, между прочим, тоже кукуют на этой Зоне. Сейчас они ушли ловить раков. В зале тепло и уютно и страшновато как на кладбище.
— Когда я прихожу сюда, — говорит Тётя, — я как будто молодею. Меня очень утомляет загазованность Зоны.
— Я как будто приезжаю в свою родную деревню! — восклицает Мотя. — Воздух!
— Изумительный!
— Восхитительный! А какие люди! Среди них я чувствую себя комфортно.
— Я тоже, как будто среди своих близких товарищей, — Тетя проводит ладонью по щеке Льва.
Мотя гладит Алексея.
— Сейчас пишут романы за месяц, — говорит Мотя.
— А Лев Николаевич Толстой целый грузовик бумаги искромсал, прежде у него получилось что-то путное.
— А ты помнишь, что сказал Достоевский, когда проиграл все деньги в казино?
— Да, он сказал…
Тетя мягко прерывает ее. Она говорит, что знает, что сказал тогда Достоевский.
— А ты знаешь Ахматова говорила, что…
— Это интересно. Пастернак по этому поводу пишет…
— Великолепно. А Блок? Он ведь…
— Это все равно, что на самом деле увидеть…
— Совершенно верно. Абсолютно.
— Понимаешь, мне здесь очень комфортно, — говорит Тетя.
— А мне-то как! — говорит Мотя. — Я бы, кажется, и спала здесь.
— Кстати, некоторые говорят, что мы с тобой здесь трахаемся. Представляешь?
— Я, конечно, слышала об этом. Но ведь это же неправда. Они злословят.
— Злословят, ублюдки. Ты помнишь, как это сказано у Чехова в Вишневом Саду? Я, говорит…
— Да, великолепно. Это ответ всем гадам, которые пытаются…
Так они вдохновенно разговаривали друг с другом об известных им вещах. Совершенно не вдаваясь подробности. Ведь они были одни. Они всегда одни. А двоим родственным душам и так все ясно. Их же никто не подслушивает. Кроме меня.
Я постоял, постоял у двери, да и цапнул Тетю за пятку.
— Ах — слово на б — дурак такой! Зачем ты кусаешься?
Я говорю, ну чтобы обратить внимание.
— Да кто на тебя дурака такого будет смотреть! — опять воскликнула Тетя. Мотя молчала. У нее были такие вкусные ляжки. Я обнял одну из них… лапами и два раза лизнул сантиметров на двадцать выше колена. Она закричала.
— Ах ты, блудливый пес! Зачем ты меня всю излизал?!
Я говорю:
— Псы всегда блудливые. Они любят лизать…
— Жопу они любят лизать! — удачно вставила Тетя.
— А вы лижите памятники на кладбище.
— А что в этом плохого? — спрашивает Мотя. — Нам это нравится. Мы ведь общаемся с Толстым и Достоевским, как с живыми людьми. Чем это плохо?
— Это прекрасно, — говорит Тётя.
— Нет ничего прекрасного в том, чтобы принимать мертвых за живых, — говорю я и как бы нечаянно задеваю Тётю хвостом под коленкой. Она трясет ногой. Говорит:
— Щекотно — слово на букву б. — Не надо, прошу Вас. — Тетя погладила Льва по носу, гриве, усам и сказала: — И они не мертвые для нас, а совершенно живые.
— Они мертвые. Прекратите на — слово на х — бродить по кладбищу.
— А нам нравится, мы получаем от этого удовольствие, — говорит Тетя.
— Мы здесь дышим свободно, — говорит Мотя.
— Как вы не понимаете, — говорит Тетя, — это люди мертвые, а тексты их живые.
— А зачем тогда я кусаюсь?
— Да — слово на х — тебя знает, дурака такого, зачем ты кусаешься, — говорит Тетя.
— Не бывает так, — говорю я, — чтобы люди были мертвыми, а тексты их были бы живыми. Вы замечали, что даже на фотографии видно, если человек умер. Вокруг его головы появляется такая черная полоса. Тоже самое происходит и с его текстами. Они умирают, как умирает его фотография. Вы слышали, что в Античности не было даже голубого неба? Вы рассматриваете произведения Античных художников так, как будто они написаны или сделаны сегодня. А художники эти не видели даже голубого неба. Можно сказать, что это вообще… инопланетяне. А вы рассматриваете их, как себе подобных. Живых людей. Это Очевидная ошибка. Мертвый — не живой.
— А нам нравится, — упрямо сказала Тетя.
— Да, и очень, — добавила Мотя.
— Тогда я буду на вас лаять. — Они набросились на меня с кулаками, а я крикнул:
— Некрофилки! — и убежал.
Мичуринец-Лисенко-Комби потрогал Соленого за рукав.
— Слышь ты, Соленый. Эти гимназистки, наверное, подсматривают за нами из окна. Как ты думаешь?
— Вряд ли. Они в сексе ни бум-бум. — И добавил: — Недавно Мотя ходила в церкву.
— Зачем? — удивился Комби.
— Она спросила там сборник новелл Александра Меня, — засмеялась Сонька.
Ей говорят: — Империалистов мы здесь не держим.
Мотя бац и падет в обморок.
— Почему? — не понял Комби.
— Чего тут непонятного? — Сонька поворачивает голову к Комби. — Не ожидала Мотя, что в церкви нет Меня. Гимназистка. Не знает, что может быть в церкви, а чего быть там никак не может. Вызвали скорую, везут Мотю в травматологию. Капельница там, врач держит Мотю за руку. Она открывает глаза.
— Как вы себя чувствуете? — спрашивает врач скорой помощи.
Мотя поднимает голову, смотрит на врача в белом халате и опять роняет голову на подушку. Губы ее шевелятся.
— Что, что? — спрашивает врач и наклоняет голову к губам Моти.
Соленый думает, что вот, не хватало только секса в Скорой Помощи между больным без сознания и врачом Розенблюмом.
— Что, что?
— КПСС…