Владимир Буров – Графские развалины. Эссе (страница 9)

– Хочу во всем разобраться.

Разобраться именно: В Одну Строку. Без – почти уже для меня – по крайней мере из-за Солженицына:

– Финтифлюшек театра и не только оперы и балета, но вообще, да, но надо, как и было пропето дедушкой Ефремова:

– Правильно-о.

И вот он вопрос Гамлета по-советски:

– Как поставить спектакль правильно, без финтифлюшек?

Напиться и потом выспаться, но так до конца и не очухаться – мало!

Чё делать? Вот решил написать Архипелаг Гулаг, как опыт их – точнее, без них, финтифлюшек, исследования.

И надо сказать, получилось, так как и сказано:

– Терпение и труд всё перетрут.

Но загрустил – не помню уж, во каких строках этого письма – Александр Исаевич:

– Чё-то, – грит, – этот коммунизм и я никак не могу толком ни выпить, ни закусить, не говоря уже о махорке – хоть бычки таперь выкидывай целиком и полностью.

Но, разумеется, не сдался. И это видно, что заслонка Эта для некоторых, которых – как не меня – назначают автоматически администраторами московских общежитий, а я должен быть только комендантом, охраняющим недвижимость:

– Стоит почему-то намертво.

Солженицын объявил сам себе поход за истиной, несмотря на то, что она оказалась:

– Рядом, – тем не менее, – не так близко, чтобы ее мог разглядеть каждый.

Или, как сказал Лев Ландау:

– Плоскость симметрии, с которой надо вести диалог – проходит по самому Хомо Сапиенсу.

Смысл только один – Солженицын оказался не один.

И второе, не стал рассматривать самого себя, как объект исследований, а попер против мирового Разума, Чацкого Грибоедова.

Сейчас его продолжатели в ту же строку ставят Дартаньяна, Хемингуэя, Сэлинджера, – на том основании, что они ничего хорошего не сделали для простого народа, – и вопрос:

– А именно?

– Полиграф Полиграфыч.

– Да, пошел ты знаешь, куда, таких имен не бывает.

Да, но вот, оказывается:

– ЕСТЬ.

Зря не сравнивают Сол-на с Тихим Доном Шолохова, который только приукрашен учителями литературы – пусть суть-сють и советскими писателями – разница небольшая, – а:

– Закругляш, – как был дан и самому Нику Сэру – такой же:

– Только, чтобы, сука, бык-офф отдал добровольно, – ибо:

– Без Них даже до стены Иерихона не допрется, чтобы разрушить ея вконец, – ибо они не только пахали, но и думали иногда за человека – в Тихом Доне – вообще:

– Как привило.

И, хотя за быков базарили в Поднятой Целине, – но:

– Писались-то они, похоже наперегонки, а – значит – в одно и то же и про то же время взаимодействия с книго-писателями всего совейскаго саюса.

Пильняк, или кто выступал под псевдонимом Кузнеца не только своего счастья, но – с другой стороны – и не нашего.

Липа, липа и липа – для чтения непригодная. Ибо Образность, поставленная во главу ее угла – это не литература – как в кино про встречу на Эльбе, как в одной и той же, но разной по городам Москве и Ленинграду – квартире, ибо Место Встречи Изменить уже до такой степени нельзя, что и пишут все одну и ту же книгу, в одной квартире Эльдара Рязанова, на улице Строителей, 13, потом женятся ли:

– У нас на иностранках, – читать уже не стал, ибо, да, но только заочно, как Лео Иль на Индире Ганди, – ибо, так-то, чисто по-русски:

– У нас на иностранках жениться запрещено.

Как и, следовательно, писать романы. Сол-н не знал, и, как Иван Сусанин пошел своим путем – стало, как тут пропиликал:

– Чё-то тоскливо, тоскливо, что – говорит – бегу, а куда бегу – не только толком, но и вообще неизвестно.

Так и не узнал, следовательно, грешник, что вот то удивительное, что он искал, не там-тамтамтам, – а Рядом!

Но, оно – естественно – запрещено.

И вот, что удивляет, что запрещено только намедни, а сколь ни бегать, как и:

– Не было не только никогда, но даже и до 17-го года?

Солженицын пытался исследовать даль туманную коммунизма на самом себе, чтобы было, как можно больше по-честному, но только ужаснулся тому, что на Земле, – а, кстати:

– Чего ни хватиться – нет даже барабана, не только гитару за семь рублей достать невозможно.

Возникает вопрос:

– За что, тогда Каин убил Абеля, если ничего и не было отродясь?

Значит, что-то было!

И, разумеется, нельзя думать, что это и был тот последний окурок под матрасом, о котором мечтал на работе по кладке стенки своей тюрьмы Сол-н, вплоть до самого конца смены – если она там была.

Скорее всего, это была вылетевшая из будущего подсознания Вифлеемская Звезда, к которой живой может добраться только в роли мертвого.

Борис Парамонов:

– Эффекту Архипелага способствовала атмосфера запрета. —

Логично, – но!

Но в том-то и дело, пока его этого Архипелага не было! Как только появился – сразу! оказалось, что и нет ничего:

– Только беготня с одышкой, за правдой, которая, оказывалась – очевидно – всё дальше и совсем не там.

Борис Парамонов – похоже – работает не как Ван Гог – с утречка и с натуры пленэра:

– Говорит, складывая гладко фразы, а то, что они хоть чему-то соответствуют в видимом спектре – даже не оглядывается.

Архипелаг Гулаг – оказался – для всех – произведением, однако:

– Целиком и полностью отсутствующим-м.

Каля-Маля на тему: напиши, что можешь. В результате и на донос не похоже, он всё-таки должен иметь какие-то нормальные буквы, – на дезинформацию?

– Непонятно по какому поводу идет дуркование.

– Апокалиптичный взрыв, – говорит Б. П. – И апокалипсис здесь, действительно, есть, но только от удивления, как такие книги можно печатать и зачем, если однозначно:

– Не читабельны. – Если только организовать турнир на выживание с этим – как его, чертом Каутским – а еще правильней с Каю Маю, чтобы вместе стояли на одной полке не запылившиеся, т.к., друзья мои:

– Революция-то кончилась!

Для Бориса Парамонова продолжается. Как и было прописано, что источник мудрости для Соли и был: