Владимир Буров – Герой романа. Литературные эссе (страница 3)
Куда девается тело обычного человека? Где оно бродит без духа, как всадник без головы?
Будем искать.
В принципе, всё просто. Мы думаем, что соединяются духи. Наш и Иисуса Христа. Почему бы не соединиться телам? Мы думаем, что это невозможно. Но, пожалуйста, классический, мой любимый, всем известный пример:
– Когда б я был царь, то позвал бы Александра Пушкина и сказал ему: «Александр Сергеевич, вы прекрасно сочиняете стихи».
В ОДНОМ предложении ДВА я. Я – Царь и Я – Пушкин.
Еще один текст.
Речь идет о поэмах Оссиана, которые издал Макферсон. Настоящие они, или поддельные, новейшие произведения, словом, что их создал сам Макферсон.
Известный критик доктор Джонсон, человек отменно грубый, сильно напал на Макферсона и назвал его обманщиком и злоумышленным делателем подлогов. Закипела жаркая война на перьях. И вот образчик тогдашней полемики: ответ Д. Джонсона на письмо Макферсона, который гордо изъявлял свою досаду на обидное неверие английского критика.
Г. Джеймс Макферсон!
Я получил ваше глупое и бесстыдное письмо».
– Это первое предложение мог сказать как Джонсон, так и Макферсон. Каждый из них считает письмо своего противника глупым и бесстыдным.
Далее можно показать, что предложение начинает Джонсон, а продолжает его Макферсон. Можно также рассказать, как одним предложением не только Джонсон обвиняет Макферсона в подделке стихотворений, но Макферсон Джонсона. Вроде бы: а Джонсона-то в какой подделке можно обвинить?
Его можно обвинить в намеренном, ради рекламы, рассказе о том, что эти поэмы не настоящие, хотя он заведомо знал, что поэмы подлинные. В самом существовании этого Джонсона. Его могло и не быть, а был только Макферсон. Можно так же, исходя из одного предложения, решить, что выдуманы не только Джонсон, но и Макферсон. И более того, выдумано существование самих поэм. И придуманных, и подлинных.
Когда я в первый раз прочитал этот текст, то подумал, что всё так и есть, всё правда, как и написал это Пушкин. Существует только одно противоречие:
– Зачем?! – Ведь такого не бывает в жизни. Никто не пишет писем самому себе. Не бывает у одного письма двух авторов. Что это такое? И вот, оказывается, это – Воскресение.
Надо заметить, что предложение:
– Я получил ваше глупое и бесстыдное письмо, – идет после обращения: «Г. Джеймс Макферсон!» То есть не может следующее предложение говорить сам Макферсон, если к нему только что и обращаются. Обычно я просто считал, что читатель забывает то, что уже вышло, так сказать, из кадра. Перед ним только настоящее. Но, как я уже говорил, слова:
– Г. Джеймс Макферсон! – могут быть написаны и самим Макферсоном.
Значит, перед нами здесь такая же временная пауза, как и в тексте Евангелия от Матфея о воскресении святых. Пауза между Воскресением и Явлением.
Обычно считают, что СЛОВА это и есть дух. А то, что они написаны, не имеет значения, это просто недостаток нашего мира. Как бы артефакт. И это не просто так: мелочь. В этом суть атеизма!
Как обычно можно понять, что слова Пушкина:
– Когда б я был царь, то позвал бы Александра Пушкина и сказал ему: – означают существование двух духов в одном теле. По-другому считать ведь, было просто запрещено. Ибо запрещено было просто на просто заниматься формалистикой. То есть нельзя заниматься конструкцией предложения. Вроде бы фантастика! Почему бы это? А это значит, если заниматься конструкцией фразы, заниматься верой в бога!
Можно только удивляться, кто так точно был в этом уверен. Ведь действительно, анализ фразы Пушкина и Библии приводит к тому, что фраза, предложение, как и человек, имеет тело и дух. Ее можно разделить. Что и делает Пушкин, когда пишет:
– Когда б я был царь, то позвал бы Александра Пушкина. – Здесь два тела и один дух. Фраза по конструкции делится на две части. Конструкция, за которую сражались формалисты – это тело.
Следовательно, если бы воскрес Гамлет, то тело Смоктуновского состояло бы из ДВУХ тел. Половина Смоктуновского – половина была бы Гамлета, а дух один. Дух Смоктуновского.
Пушкин говорит в Пиковой Даме:
– Два тела не могут в физическом мире занимать одно и то же место.
Значит, ОДНО МЕСТО теперь находится в ДВУХ временах. Не зря же занавесь в храме разорвалась на двое сверху до низу при последнем вздохе Иисуса Христа. И две части одного тела теперь будут, как два целых. Поэтому и получается Воскресение. Как в первом и втором Евангелиях от Матфея и Марка:
Ангел около гроба и юноша в белом в гробу – это одно тело, две части которого имеют вид целого. И далее также. В Евангелии от Иоанна двое, ДУ и Петр бегут к гробу. Это и есть тело воскресшего святого и тело живого Петра, которые потом, при входе в гроб, объединяются. Тут можно думать, что не воскресшие святые выходят на площадь, а человек входит в гроб к воскресшему святому, чтобы тот явился ему.
И можно думать, как вы говорите, что время движется в обратную сторону. Не из гроба в мир, а из мира в гроб.
Все-таки воскресшие святые одеваются в ТЕЛА. Они меняют КОНСТРУКЦИЮ жизни. Пушкин в приведенной фразе одевается в царя, но дух остается Пушкина.
Значит, все-таки, что делали воскресшие святые до воскресения Иисуса Христа? До Явления? Ещё раз кратко можно сказать, что это описано в Евангелии от Иоанна, когда Петр и Другой Ученик бегут к гробу Иисуса Христа с разными скоростями из разных мест. Они бегут НАВСТРЕЧУ друг другу. И при входе ДУ в гроб вместе с Петром, ДУ, как написано, уверовал. Это и есть Явление.
Ведь представьте себе, святым надо шагнуть со сцены в зрительный зал, а это невозможно. Это разные времена. Значит, им надо, как минимум обежать кругом Землю, чтобы вернуться в эту ситуацию со стороны зрительного зала.
Это и есть Дресс Код Явления. А точнее:
– Dress Codex. – Как Макферсон, я мог бы сказать, что прочитал это в Древней Рукописи.
– — – — – — – — – —
P.S. Я тут не сказал, что происходит в Евангелии от Луки. Это и есть ситуация, которую описываете Вы. Начало новой жизни после Воскресения. Здесь уже вошел в Гроб тот, кому должен явиться воскресший святой. Есть такая картина «Перед Бурей.» Эта:
– Перед Явлением.
– — – — – — – — —
Я – ДУБРОВСКИЙ
Удивительно, но то, что совершенно очевидно сегодня, раньше пропускалось мимо ушей. Это происходит потому, что большинство людей представляют себя в едином мире. В ситуации, за которой никто не наблюдает. Но ведь никого же не видно! Почему мы не видим второго мира?
Автоматически считаем логичной нелепую ситуацию из-за того, что автоматически же думаем, что второго мира нет. Никто не обращает внимания на то, что Дубровский в маске во время нападения на карету князя Верейского. Зачем Дубровскому маска, если он сам маска?! Это волшебная, невидимая, летучая маска. Марья Кириловна считает, что Дубровский должен был прилететь и освободить ее. Марья Кириловна не могла поверить, «что жизнь ее была навеки окована, что Дубровский не прилетел освободить ее».
Можно думать, что француз Дефорж маска Дубровского. Да, но это видимая читателю маска. Это маска перед нами. Маска, которую видит, но не замечает читатель, находится в самом читателе. Это маска Дубровского. Эта невидимая маска вызывает ужас, будучи приклеена к определенному человеку. Например, к учителю:
– Спицын отвечал безо всякого смысла и с ужасом поглядывал на учителя, который тут же сидел, как ни в чем не бывало.
А чего учителю бояться или стесняться? Ведь маска невидима. Ее не видит жена смотрителя.
– Дубровский вышел из комнаты, сел в коляску и поскакал.
Смотритель смотрел в окошко, и когда коляска уехала, обратился к жене с восклицанием: «Пахомовна, знаешь ли ты что? ведь это был Дубровский».
Смотрительша опрометью кинулась к окошку, но было уже поздно: Дубровский был уже далеко. Она принялась бранить мужа:
– Бога ты не боишься, Сидорыч. Зачем ты не сказал мне того прежде, я бы хоть взглянула на Дубровского, а теперь жди, чтоб он опять завернул.
Пахомовна хочет «хоть взглянуть на Дубровского», но ведь она его видела! «Молодой человек стал расхаживать взад и вперед по комнате, зашел за перегородку и спросил тихо у смотрительши: кто такой приезжий.
– Бог его ведает, – отвечала смотрительша, – какой-то француз.
Мистика.
Зачем человеку, обладающему такой магией надевать еще какую-то полумаску? Кого ему бояться? Только читателя. Он тоже должен почувствовать магию Дубровского, как почувствовали ее герои романа. Читатель не является здесь всезнайкой, он тоже попадается на это «Я буду знать, что делать» Дубровского. Ведь читатель, как известно, тоже Герой Романа.
Марья Кириловна уверена, что Дубровский спасет ее, что он должен быть здесь, рядом, но… но он и находится здесь, только девушка не видит его, не видит маски Дубровского. Хотя Дубровский и сказал ей об этом после венчания. Только Марья Кириловна даже сказанных слов не поняла:
– Князь обратился к ней с ласковыми словами, она их не поняла.
Далее идет описание положительного образа жениха. Уж никак не престарелого князя Верейского. «Наедине с молодою женой князь нимало не был смущен ее холодным видом. Он не стал докучать ее приторными изъяснениями и смешными восторгами, слова его были просты и не требовали ответов». Ответов не требуется, потому что маг говорит сразу за обоих. Начинает фразу сам, а продолжает ее в роли того, к кому обращается. И здесь Дубровский сделал все сам, но и Марья Кириловна не просто статист, она запустила эту историю, отправив магическое кольцо к заветному дубу. Впрочем, сама того не зная, Марья Кириловна исправно играет свою роль: не узнает в князе Верейском Дубровского, а наоборот указывает на Гришу, камердинера Владимира Дубровского в полумаске. Что это он и есть сам Дубровский.