Владимир Буров – Герой романа. Литературные эссе (страница 16)

– Мат.

То-то Едоки Картофеля у Ван Гога:

– Морда во! Носище во! – Ну, вкусно же ж, на самом деле, ибо не зря теперь все закупают теперь только голландский картофель. А вот тамошняя Софья тоже была еще та лиса – хотя и с рожей, как у этих картофелей уборщиц – замуж за Ваг Гога – ихнего Чацкого, тоже не захотела карачиться, ибо проповедником не стал – не стал, а художники у Бальзака зарабатывают только изготовлением копий:

– Картин пред них идущих мастеров этого дела, – так что, жди, пока дойдет очень до твоего поколения – сам околеешь. Как Моцарт.

Так-то всё понятно, ловить здесь Чацкому действительно нечего, как и Пушкину, как и Иисусу Христу. Одна надежна на памятник нерукотворный.

Но с моей-то точки зрения здесь совсем другой сюжет, а именно:

– Софья и Чацкий, как Адам и Ева разыгрывают этот спектакль в присутствии Древнего Змея, которого хотят обмануть. И именно в роли этого змея – Молчалин.

Точнее, не как Адам и Ева, а это они и есть Адам и Ева. Почему эта комедия и называется:

– Божественная. – Или наоборот:

– Комедия. – Как у Данте:

– Спустись в ад, посмотри сначала, что там происходит, а потом и пиши, как сделал, не подумавши туды-твою сходить, Солженицын.

Написано, что это преувеличение, что Молчалин желает Софье счастья напоследок. Но это вполне логично, ибо, спустившись на Землю вы найдете там и не только счастье, но и его тоже, что значит:

– Битва, вам, ребята, предстоит не шуточная.

Приведено хорошее замечание Белинского, что:

– Действующие лица проговариваются, из угождения автору, против себя. – Что означает, текст героя состоит не только из написанного сценария, но их своих слов. Или, что тоже самое, как написал Виктор Пелевин:

– Герой видит пулю, пролетающую мимо его живота в нескольких сантиметров с помощью автора, с которым имеет связь, несмотря на то, что все думают:

– Один из них – автор – наблюдает, а другой – герой – находится внутри того батискафа, который спускается в глубины романа.

Но в том-то и открытие Теории Относительности Эйнштейна, что наблюдатель окружности может пройти внутрь ее. Человек, следовательно, находящийся на Земле, может быть, также и в центре, на Солнце. И отсюда вывод, который сделали древние люди:

– Земля – это центр мира.

Можно сказать, идет схватка Солженицына с Гайдаром. И Солженицын сам себя буквально поставил на роль Молчалина. Как говорится:

– Не только ничего нелогичного, но и ничего личного – всё правильно.

Хотя бой идет не на жизнь, а на смерь. Собственно, почему смеются над Чацким здесь, как над дурачком?

– Он думает, что он всё еще на Небе! А вот мы те напишем в аттестат-то зрелости, что:

– Пьет вино, да бочками сороковыми. И, вообще, любит больше всего самогонку, учёный! Тогда зачем спился раньше времени, как поэт Рубцов, или, как Бродский:

– Даже восемь классов до конца не закончил.

Почему, как Зощенко, подглядывает в замочные скважины, да не нефтяные, а квартиры бедных, но добропорядочных граждан?

Как Ахматова или Мандельштам хоть бы хны про то, как надо правильно жить, а все какая заумная разлюли-малина?

Жили бы, как нормальные пацаны, а они как Есенин зачем-то спиваются раньше времени, да и поют уж чё-то слишком тоскливо.

Про Высоцкого, вообще, лучше не начинать, считал, грешник, что со столбами лучше разговаривать, чем с людьми любого пола, не считая Маринки в анфас.

Про Пушкина уже было резюмировано одним гражданином в интервью Радио Свобода:

– Зачем он так жил, не как все его сотрапезники по училищу, одни стали министрами иностранных дел, другие тоже ничего, а он не имел денег, жил, как неудачник. Как, надо добавить, Иисус Христос.

Действительно, печальная история. На первый взгляд так и кажется, ловили бы и дальше рыбу, на хрена им это надо было, апостолам переться по городам и весям, да еще и изображении Чацкого – люди не пойму этого умничанья.

Так и сказал Фест апостолу Павлу:

– Умничаешь ты, Павел! – Точнее, даже: безумствуешь ты, Павел! Большая ученость доводит тебя до сумасшествия.

В отличие от Чацкого Павел разумно ответил на это, похоже, всегдашнее обвинение людей, как сказал Пушкин: с умом и сердцем:

– Нет, достопочтенный Фест, сказал он, я не безумствую, но говорю слова истины и здравого смысла.

Тем не менее, Чацкий, как и Пастернак в Докторе Живаго только удивился:

– Неужели на самом деле никому ничего не надо?! – И только абстрактные слова, что, мол:

– Давай, давай, нам всё хорошее очень надо. – А потом и его Семичастный не захотел приравнять даже к свинье, что даже она не занимается такой хреновиной, как пригретый советской властью Пастернак.

Все критики этих передовиков божественного производства ошибаются в одном и том же:

– Они не видят двойственности мира, которую увидел стражник, проверявший тугаменты Гришки Отрепьева на русско-литовской границе:

– Не всяко слов в ту же строку пишется.

Солженицын находит ошибки в тексте, не понимая, что перед ним не весь мир, а существует еще и:

– Посылка! – каждой фразы.

А он привык лепить логичную, но:

– Тавтологию.

Критикуют Грибоедова почем зря и кому не лень, даже переводчики с любого на каждый, а он не придумал ничего нового, ибо:

– Так написана ВСЯ мировая литература.

Почему люди и любят его, любят и понимают, не задумываясь.

Сама статья об этой критике Солженицыным Горе от ума написана принципиально неверно, постоянно, чуть ли не каждое предложение, на любое утверждение делаются оговорки, что и значит, в одну телегу автор пытается запрячь овцу и трепетную лань, записать устройство мира в одну строку. Как делал тоже Григорий Померанц за что его критиковал жена Зинаида Миркина, что лучше не надо, ибо один хрен:

– Всей правды ты не знаешь, и всего не скажешь в один присест, даже если тебе дали целый разворот в газете: только переливай из пустого в порожнее.

Самое удивительное, что и доказывать ничего не надо, ибо идет критика не Грибоедова, а всего остального мира, но с какой позиции, какой новый синхрофазотрон изобрели здесь, чтобы разводить эту панихидную разлюли-малину? Вообще ничего, каким ты был, таким ты и остался:

– Простой здравый смысл с намеком, как минимум на абсолютную неправоту всего прошедшего мира.

Именно об этой ошибке будущих хомо сапиенсов и рассказано в книге Код Войнича, где растения нарисованы, как будто детской рукой, но нарисованы и срезы растений, как для вида через микроскоп. Что значит, обычный точный вид, видимый невооруженным взглядом, этот самый учительский здравомыслящий взгляд – есть большая ошибка.

Нужно приспособления для обнаружения истины, холст для художника, сцена для режиссера, микроскоп и телескоп для ученого, перо и бумага для писателя, не зря Татьяна рисует на стекле:

– Заветный Вензель О да Е. – Е, вписанное в О – это погремушка Исиды, как бутылка шампанского Пушкина, будит людей от этой спячки непосредственности восприятия, от иллюзии, что, как говорил профессор Бредфорд на Viasat History:

– Дайте мне фотографию Воскресения, и я поверю. – Не получится ничего увидеть непосредственно, ибо Воскресение происходит по Теории Относительно:

– Его надо видеть не только снаружи, но и изнутри, как оба вместе:

– Автор и Герой романа. – Как и делают все художники и ученые.

Поэтому и Плат лежал в могиле Иисуса Христа не отдельно уже, а вместе с пеленами, что значит:

– Внутри них, как Заветный Вензель О да Е, что слово ЕВАНГЕЛИЕ было написано не на пустом месте.

А когда его начинают рассматривать без Пелен, то и получается – одни противоречия, а забывают, что содержания без формы:

– Не бывает.

Новое вино наливают в новые меха, и эти новые меха и есть:

– Две Скрижали Завета.