Владимир Богомолов – Застава в степи (страница 5)

— Не остри, тебе это не идет, — нетерпеливо перебил я боцмана.

Может быть, он еще долго морочил бы мне голову своими загадками, если бы рыжий Пашка Лисицын из четвертого «б» не подбежал к нам и не начал дразниться:

— А мы вашу «Аврору» перегоним, как самолет черепаху.

У меня, наверное, сделались страшные глаза, потому что Генка посмотрел удивленно не на Пашку, а на меня.

— Что это с тобой? — спросил Синицын.

— А что? — не понял я.

— Зрачки, как у кошки, округлились.

— А откуда он все знает?

— У нас корабль будет называться «Мир», — подзадоривал Пашка. — Мы вам утерли нос в хоккей и теперь утрем.

Генка бросился к Пашке и хотел ему по-настоящему утереть нос, но тот понял, что дело может кончиться не только серьезным предупреждением, и опрометью помчался по лужам к школьному крыльцу.

— Вся школа уже знает, — с досадой сказал Синицын.

— Кто же выдал тайну?

— Не знаю. Если бы узнал, всыпал, — сжимал Генка кулаки.

Подошел Вовка Грачев. Он удивленно посмотрел на нас и спросил:

— Вы только что спаслись от девятибалльного шторма?

— Уж не ты ли, Дипломат? — схватил его Генка за воротник пальто.

Вовка покраснел от такого грубого обращения и, отбросив Генкину руку, сказал:

— Боцман, ты позволяешь себе слишком много.

Затем расстегнул пальто, откинул воротник, — и мы увидели на его серой гимнастерке желтые погоны с двумя черными просветами и блестящими звездочками. Насладившись произведенным эффектом, Грачев снисходительно добавил:

— Я прошу уважать форму морского офицера.

— А кто тебе присвоил чин капитана третьего ранга? — спросил Синицын. — Чтобы такие погоны носить, надо палубу научиться драить, а ты швабру в руках не держал.

— Серость, — скривил тонкие губы Вовка.

— Я серость? — надвинул кепку на черные брови мой друг. — А ты светлость? Думаешь, если вызубрил десяток мудрых слов, так и умнее всех стал? Хочешь, я эти слова из тебя, как спицы из колеса, выбью за две минуты?

— У кого нет аргументов для доказательств, тот пускает в ход кулаки.

— Да брось ты, Генка, — отвел я Синицына. — Как петух, задираешься.

— А чего он свою ученость показывает, — возмущался Генка, пытаясь снова приблизиться к Грачеву.

Не знаю, сколько бы продолжалась перепалка, но тут подошла Тарелкина и, по обыкновению дергая кончик косы, радостно сказала:

— Ой, мальчики! Вся школа пойдет в поход!

— Чему же ты радуешься? — не поняли мы ее.

Лена удивленно поглядела на нас своими голубыми глазами и еще быстрее затеребила косу.

— Это не ты рассказала? — предположил Генка Синицын.

— Нет. Но я считала, что мы настоящие пионеры и будем только рады…

— А в чем все-таки дело? — спросил Грачев. — Почему ты на всех набрасываешься, точно псих?

Тут, перебивая друг друга, мы объяснили Вовке, что тайны необыкновенной эскадры больше нет. Но Грачев, как и Лена, не разделил нашего возмущения. Напротив, он довольно потер руки и пропел:

— Будет буря, мы поспорим и посмотрим, кто сильней!

Потом начал убеждать нас, что эскадра в три корабля — не эскадра, а одно недоразумение, даже насмешка над флотом. Это, во-первых, а, во-вторых, в наше время нехорошо быть эгоистом.

Но мы-то знаем, какой Вовка не эгоист. Вычитает что-нибудь в книжке интересное по географии, истории или литературе и ни за что не расскажет ребятам на перемене, а на уроке тянет без конца свою длинную, как колодезный журавль, руку, сверлит глазами учителя. Для этого, наверное, и на первую парту пересел. Попросит его Фаина Ильинична или Надежда Петровна добавить, а он весь сияет, как медная бляха на поясе. Рассказывает он всегда интересные вещи, это уж нечего отрицать. И учителя его хвалят тоже правильно. Но должен же он когда-нибудь понять, что из-за него другим, чаще всего Генке или Мише Саблину, снижают оценку.

Так вот, как Грачев обозвал нас эгоистами, Синицын и отруби ему:

— Уж ты не эгоист! Только о своих пятерках и думаешь, а чтоб ребятам помочь — тебя не заставишь.

А Тарелкина тут как тут со своей моралью:

— Синицын! Ты невозможен! Ты неисправим! Злишься на товарища за то, что он читает больше тебя и знает больше тебя.

Меня лично от такой напыщенной речи Тарелкиной даже передернуло, Синицына, должно быть, оглушил ее голос: Генка заткнул уши, и только Грачев смотрел на Лену благодарными круглыми, как у совы, глазами.

— Вова, ты на него не обижайся, — попросила Тарелкина. — У него характер вредный.

— На больных с детства не обижаюсь, — важно сказал Дипломат.

«Ну и экипажик подбирается, — с грустью думал я, подводя итоги всем утренним встречам. — Попробуй займи с такими первое место. Нет, Генка бывает прав, когда советует не связываться с ними, а делать что-нибудь вдвоем, в тайне ото всех».

— Пойдем, Гена, нам еще Устав надо дописать, — позвал я Синицына.

— Убегаете от правды, — крикнул вдогонку Грачев, — как Осман-паша от адмирала Ушакова.

Синицын повернулся и хотел ответить ему что-то, но я дернул его за рукав.

— Не связывайся.

К началу занятий мы пришли одетыми по форме. У меня из расстегнутого ворота горделиво выглядывали синие полоски тельняшки, а Генка поразил всех своей черной мичманкой. Нам не дали дойти до класса, повернули в физкультурный зал, где обычно проходили общешкольные собрания и вечера. В зале было так шумно, как во дворе ремонтной мастерской, когда оттуда выходят трактора и их принимает комиссия. У входа нас встретил Коля Попов.

— Сделали? — спросил вожатый, протягивая руку к моему портфелю.

— Все в порядке, адмирал, — весело доложил я, взглянув на сияющую физиономию Коли и забыв утренние огорчения.

Все повернулись в нашу сторону, и кто-то крикнул:

— Эгоисты пришли!

В зале засмеялись, захлопали в ладоши, даже свистнули. Но вожатый быстро поднял руку, в которой держал мою тетрадь, и скомандовал:

— Смир-р-но! Они не эгоисты, а верные слову моряки. Они выполняли мой секретный приказ, составляли Устав нашей эскадры, — все это Коля говорил, пробираясь к столу и держа над головой тетрадь. — От лица командования объявляю вам благодарность!

Мы машинально отдали салют и ответили совсем не по-морскому, а чисто по-пионерски:

— Всегда готовы!

Коля торжественно объявил, что сегодня вся наша пионерская эскадра отправляется в небывалый поход — в бухту Победы.

— Мы же договаривались: в Братск, — напомнил ему Синицын.

— Правильно, — согласился вожатый. — Наша бухта Победы — Братская гидроэлектростанция!

Весь зал снова захлопал в ладоши, а третьеклассники даже попытались дружно прокричать «ура!», но мы, старшие, смерили их такими взглядами, что они сразу умолкли, как испорченная радиола.

Коля прочитал нам написанный мной Устав, зачитал названия кораблей и фамилии командиров.

Потом нас поздравил директор школы, а Фаина Ильинична пожелала счастливого плавания.

— Ежедневное движение кораблей будет отмечаться на специальном табло, — сказал Коля. А так как многие, особенно малыши, не знали, что означает «табло», то пожатому пришлось объяснить, что это такой больший щит, на котором отмечаются результаты соревнования команд.