Владимир Богомолов – Застава в степи (страница 4)

— Разрешаю.

Уже у двери Генка предупредил меня:

— Я забегу к тебе, кое-что принесу.

Коля сказал, что завтра на мачтах наших кораблей взовьются флаги, и эскадра двинется в поход.

Эскадра снимается с якоря

Оставив меня после уроков, Коля Попов сказал, что в уставе надо отразить цель похода — не только знакомство со стройкой коммунизма, но и борьбу за первое место во Всесоюзной пионерской двухлетке. А сюда, по мнению Коли, входили: учеба — раз, полезные дела — два, интересные находки — три.

— Представляешь, Сеня, как это будет здорово! — взъерошил канадку Попов. — Команда, которой больше выведут хороших отметок, которая больше других сделает находок и полезных дел, — первой войдет в Братск. Корабль разнаряжен всеми флагами расцвечивания, экипаж одет в парадную форму, в порту гремит салют, играет духовой оркестр! Улыбаешься — не веришь, — засмеялся Коля. — Думаешь, я фантазирую. Вот увидишь, будет так. Еще лучше будет. Интереснее!

Потом Коля приказал разработать маршрут эскадры, выдумать награды и наказания.

— Задача ясна? — спросил он, когда я записал его указания в тетрадь. — Вот и давайте с боцманом садитесь и пишите, а я сегодня попробую связаться с кем-нибудь из коротковолновиков Братска и сообщу о вашем решении. Договорились? Действуй!

— Есть, адмирал! — взял я под козырек форменной школьной фуражки и, чеканя шаг, отправился домой.

Не успел я допить компот, как в дверях появилась долговязая фигура. Увидев меня за кухонным, а не за письменным столом, Генка от удовольствия даже заулыбался.

— Сегодня мировой день, — выпалил он. — Во-первых, чудесная погода, во-вторых, у отца не перелом, а только трещина, в-третьих, мама сама сварила обед, и, в-четвертых, я выпросил у дяди Кости, ну знаешь, шофер директорской машины, мичманку.

Генка распахнул пальто и, как факир, таинственно и небрежно извлек повидавшую многое в жизни, просоленную морскими ветрами и волнами черную фуражку с лакированным козырьком, по краям которого уютно расположилась золотистая лавровая гирлянда.

Я тут же примерил фуражку и, поглядев в зеркало, сказал Синицыну, что она больше к лицу командиру корабля, чем боцману.

— Темнота, — усмехнулся мой друг. — Шахматы, конечно, древняя игра, но флот древнее, и пора бы тебе знать, что как конь ходит не по прямой, так и мичманку носит только низший офицерский чин. Над тобой даже утки будут смеяться.

— Ты, как всегда, прав, — сокрушенно вздохнул я. Но тут на помощь мне пришла история. И я сказал: — Наполеон был императором и маршалом, но ходил в солдатской шинели.

— За что и был разбит Кутузовым, — опроверг мои доводы Генка и горделиво водрузил на свою продолговатую голову мичманку.

Дальше спорить было бесполезно, и я только заметил, что получается не очень складно: боцман будет ходить при полной форме — в мичманке и тельняшке, а командир корабля — в гимнастерке мышиного цвета и в таких же штанах.

— Насчет тельняшки будь спокоен, — подмигнул Генка. — Будешь и ты настоящим морским волком.

Он разделся, снял рубашку, и я увидел, что на Генке нет тельняшки, а есть только ее кусочек, вырезанный треугольником. Из кармана он достал второй такой же треугольник и протянул мне.

Я в два счета подшил его к своей рубашке и, немного удовлетворенный, сел за стол, раскрыл тетрадь и сказал:

— Теперь будем сочинять закон моря — Устав.

На обложке тетради печатными буквами было выведено заветное слово, которое, как нам казалось, перенесет нас, словно знаменитый старик Хоттабыч, в другой мир, полный романтики и опасностей, сделает из нас настоящих героев. Устав — это ведь вам не правила внутреннего распорядка и даже не личная книжка пионера, где все пункты написаны взрослыми. Здесь мы сами сочиним свои правила. Уж мы дадим волю фантазии!

Но как выяснилось, и очень скоро, сразу же после заголовка, вся наша фантазия провалилась в морскую пучину. И Устав получался такой же скучный, как памятка школьника.

Мы написали, что участником пионерской эскадры может быть любой ученик, успевающий по всем предметам и примерно ведущий себя в классе, на перемене, дома и принимающий активное участие в общественной жизни школы.

По нашему правилу каждый, получивший двойку или замечание в дневнике, высаживался на берег, где находился до исправления плохой оценки или поведения. Для следующего пункта я по совету Генки вырвал из собственного атласа карту Советского Союза, и на ней мы провели толстую синюю черту маршрута эскадры. Нас не смущало, что «Аврора» и другие корабли пойдут по маленьким озерам, горным речкам, через вечные льды Северного океана. По нашим подсчетам, от совхоза до Братска получилось расстояние в четыре с лишним тысячи километров, или, как говорят моряки, около 2300 миль.

— Сколько же мы будем шлепать? — озадаченно спросил Синицын. — До конца года не доберемся.

— Почему?

— Простая арифметика. Больше двадцати миль в час наши крейсеры и линкоры давать не будут.

— Но у нас эскадра необыкновенная, — напомнил я другу. — Она может идти с любой скоростью. Все будет зависеть от того, сколько хороших отметок мы получим и сколько баллов нам дадут за какое-нибудь полезное дело. Давай запишем так: каждый балл равен десяти узлам, пятерка — пятьдесят узлов вперед, двойка — двадцать узлов назад, кол — пятьдесят, каждое замечание учителя — остановка.

— Ну, тогда мы далеко не уедем, — снова вздохнул Синицын.

Я начал убеждать Генку, что все пойдет по-другому, каждый будет болеть за нашу «Аврору», не захочет ее подводить.

— Верно, — согласился Генка. — Я завтра исправлю двойку по арифметике. Давай дальше писать. Наказание мы придумали — списывать на берег, а награды или поощрения какие будут?

Сочиняя Устав, мы забыли, что завтра в школе будет обычный день и нас могут спросить, вызвать к доске. Мы не заметили, как в комнате раздались позывные спутника и Москва начала передачу последних известий.

Заразительно зевнув, Генка сказал:

— Ну, пойду посижу над задачами, а ты сам додумай.

Легко сказать: «додумай». Что я — Великий Хаммурапи, чтоб придумывать всякие законы?

Можно, конечно, отличившимся вручать ордена и медали. Не настоящие, но похожие. Можно про них писать в стенгазете. Можно, в конце концов, вывешивать их фотографии на самом видном месте. И почему это я один должен все выдумывать? А звено для чего, для мебели, как говорит мой папа? Но ведь вожатый поручил мне. Интересно, что сейчас делает Коля?

Я представил, как он сидит в своей маленькой комнатке, которую теперь мы будем называть радиорубкой — по-морскому. За окном ночь, темнота и тишина. На холодном небе лишь мерцают далекие-далекие звезды. Они, наверное, не просто мерцают, а, может быть, посылают на нашу землю тепло, как солнце. Но тепло не дошло еще до нашей планеты, потому что идти ему миллионы и миллионы лет.

И вот сидит Коля с наушниками, крутит осторожно рычажок и чутко, как разведчик, слушает небо. Это оно для меня и для Генки безмолвное, а для нашего адмирала небо и днем, и ночью наполнено тысячами звуков. Эти звуки, как люди или как машины на больших улицах снуют туда, сюда, вниз, вверх. Одни торопятся, другие не спешат, у одних голос грубый, у других — тоненький. Каждый из них подает свой сигнал, и поэтому у них не бывает аварий. И где-то среди этих радиоволн пробивается из Братска к нашему совхозу весточка одного любителя. Коля поймал ее среди тысяч других, и его смуглое чернобровое лицо из серьезного сразу сделалось веселым.

— Слышу, слышу тебя! — негромко, но восторженно кричит Попов.

Он говорит далекому городу о нашей эскадре, о походе, который мы начнем завтра. Еще Коля говорит, что мы настоящие моряки и все равно доберемся до величайшей гидростанции.

Коротковолновик слушает и тоже улыбается: ему нравится наша игра. Потом они рассказывают друг другу о погоде, и Коля желает приятелю спокойной ночи, а тот смеется и отвечает, что у них уже утро и ему скоро подниматься в кабину своего великанского крана. Кран легко поднимает многотонную лопасть колеса турбины и вместе с ней меня. Из окна смотрит крановщик, на лице его нет страха, оно доброе, ласковое. И чтобы я не испугался, он кричит мне:

— Лучше спать в кровати, чем за столом.

Причем здесь стол и кровать? Я открываю глаза: надо мной папа. Потолок почему-то не наверху, а сбоку, и кровать стоит как-то странно, и мои бумаги куда-то уплывают. Они уплывут, а мне придется все писать сначала. И почему-то лопасть колеса турбины стала не холодной и жесткой, а теплой и мягкой, как подушка.

— Вот так-то лучше, — говорит крановщик голосом папы.

Мне хочется возразить: так совсем не лучше, потому что я не до конца выполнил приказ адмирала, но ничего не могу сказать.

Обычно утром Генка первым сообщает мне какую-нибудь новость. Но на этот раз я опередил его. Я рассказал ему о том, как вместе с радиоволной путешествовал в Братск и обратно, как кран перенес меня и как я не выполнил задания Коли, и теперь или надо оправдываться, или до встречи с вожатым собрать звено и что-то придумать. Генка слушал меня без восторга и без насмешек. Правда, он несколько раз поднимал нетерпеливо руку, но я опускал ее.

— Все, что ли? — спросил Синицын, когда я выговорился. — Не на той волне путешествовал.

— Почему?

— Потому, что оканчивается на у.