Владимир Богомолов – Застава в степи (страница 24)
— Коля, это вы репетировали сцену прощания?
Коля странно посмотрел на Синицына, потрепал его вихор и признался:
— Нет, Генка, я не репетировал, я по-настоящему прощался.
Он постоял, подумал о чем-то и спросил у нас:
— Может, и в самом деле махнуть в Москву?
— Зачем? — удивился Генка.
— Чудак ты, боцман, — грустно улыбнулся вожатый. — Она же учится во ВГИКе.
— Ну и что? — пристал к нему Генка.
— А то, что я ее люблю.
— Мы все ее любим. Она вон какая красивая, — Генку как будто прорвало.
— Тебе еще рано об этом рассуждать, — сделал ему внушение Попов.
Лучше бы Коля не влюблялся в Дробитову, а дружил с ней просто так, как мы. А то теперь с утра ходит сам не свой, куда улыбка делась, нас совершенно не замечает. Чего доброго, бросит еще флотилию, уедет в Москву. Но, кажется, я напрасно переживал. Маша пожала Колину руку, прикрыла лицо нашим букетом и вошла в зеленый автобус. Откуда-то прибежавший Вовка Грачев протянул Маше такой красивый и большой букет, что наш подарок сразу потускнел.
Когда автобус и газик ушли, оставив на дороге серые клубы пыли, я подумал, что теперь наступит скучища и в нашем плавании по морю пионерских дел снова будут пестреть макулатура, металлолом, фотомонтажи, разучивание новых песен.
Но волновался я напрасно. Скоро у нас наступили такие дни, что мы забыли даже о недавних съемках и новых друзьях.
Уже на другой день на дверях нашего класса висел спасательный круг, с крейсера был снят флаг адмирала, а вечером состоялось заседание педагогического совета. Директор, стуча по столу карандашом, возмущался:
— Ты понимаешь всю серьезность своего проступка? Докатился. Избить пионера, разбить стекло в школе! Так поступают лишь хулиганы. И это перед самым концом учебы!
Генка, вобрав в узкие плечи свою черную голову, молча стоял перед столом. А Вовка Грачев, прижимая к левому глазу платочек, настороженно сидел на стуле, боялся, что на него кинутся и ему придется убегать.
— В последний раз спрашиваю, — устало опустился па стул директор. — Будешь честно говорить? Или я поставлю вопрос о твоем пребывании в школе.
Встала Фаина Ильинична.
— Разрешите мне, Николай Андреевич? Гена, ты должен понять, что совершил гадкий проступок. Как у тебя поднялась рука на товарища?
Генка зло бросил:
— Он мне не товарищ.
— Ну хорошо. На одноклассника, на пионера. Вчера ты пустил в ход кулаки и камни, а завтра — нож. Ты подумай, куда может привести эта скользкая дорога. Мы искренне хотим предупредить тебя от всего плохого. Справедливости ради я должна сказать, что учиться он стал значительно лучше, а вот поведение никуда не годится. Скажи, за что ты избил Грачева?
Генка снова поднял голову и уточнил:
— Я только раз ударил. Он, как сайгак, убежал, а то бы я ему дал…
Учителя осуждающе покачали головами и зашептались о том, что… нет, Синицын неисправим и, в конце концов, плохо кончит…
А мы всем классом сидели здесь же и переживали за нашего боцмана. Ну почему он такой упрямый, не хочет рассказать честно, за что ударил Грачева, как разбил стекло? Не так же просто, за здорово живешь… И главное, такие приключения происходят с ним тогда, когда меня нет рядом. Я посмотрел на Генкиного отца, который сидел, положив больную ногу на бадик, и посасывал кончик черного уса. За все время педсовета дядя Федя не сказал ни слова. И как-то трудно было понять по выражению его лица — осуждает он или одобряет поведение сына.
— Грачев, Вова, может, ты что-то скрываешь? — переключилась Фаина Ильинична на пострадавшего. — Может, между вами прежде что-нибудь произошло?
— Нет, кажется, нет, — поморщил большой лоб Грачев.
— Когда кажется, надо креститься, — посоветовал ему Коля Попов и пригладил непослушные вихры своей знаменитой канадки.
— Попов, — вмешался директор, — это не педагогично, ты не на палубе. Не дезориентируй, пожалуйста, заседание. Ну, Синицын, я тебя в самый последний раз спрашиваю: будешь честно рассказывать?
Генка молчит, как тургеневский Герасим.
— Гена, может, ты не рассчитал траекторию полета кирпича, — поспешила на помощь математичка, — и случайно попал в окно?
— У меня в институте был аналогичный случай, — оживился историк.
Николай Андреевич посмотрел на него так, словно тот на похоронах вспомнил веселый анекдот.
Историк смутился и сказал:
— Ну, не совсем аналогичный… Это я к тому, что жалко парня. В принципе ведь славный малый. И способный. Недавно про восстание Спартака так рассказал, что я диву дался.
— Но мы сейчас говорим не о достоинствах Синицына, — заметила Фаина Ильинична.
— Вот именно, — поддержал ее директор. — Прошу дать оценку поведению Синицына.
Один за одним поднимались учителя и говорили о том, что Генка поступил нехорошо, и его надо строго наказать. Фаина Ильинична предложила послушать Федора Федоровича.
Федор Федорович вынул изо рта кончик уса, расправил его большим пальцем и сказал:
— Опозорил ты, Генка, нас с матерью. Но вы не волнуйтесь, Николай Андреевич, стекло я завтра вставлю, а ему гайки прикручу.
— Но вы не очень-то, Федор Федорович, — приподняв очки, настороженно поглядел на него директор.
— Да нет, что вы. Мы с ним без кулаков — по-мужски договоримся.
Потом выступили Тарелкина, Саблин, Киреева и я. Мы говорили о нашем боцмане как о хорошем товарище, просили педсовет не исключать Генку. Коля Попов тоже просил оставить Синицына и обещал разобрать его проступок на сборе отряда. Педсовет вынес Генке самый последний выговор, а Николай Андреевич предупредил его, что если он допустит хоть малейшее нарушение дисциплины, ему не помогут ни товарищи, ни общественность.
На том мы и разошлись по домам. Генка ушел с отцом, Вовка пошел проводить домой Лену и Свету, Миша, о чем-то размышляя, остался возле большой карты нашего маршрута. Я возвращался один. Не хотелось думать ни о чем, кроме одного: кто же теперь первым войдет в Братск? Потом мне надоело думать об этом, и я запел наш гимн:
И вдруг навстречу мне поплыла та же песня. И голос такой знакомый. Ну, конечно, это Генка. Пел он радостно, как в тот вечер, когда мы только что выучили ее.
Я побежал навстречу боцману. Уже обнявшись, мы повторили:
Последний куплет мы не стали петь, потому что он про любовь. Мы его просто просвистели, подражая артисту Олегу Анофриеву.
Только потом я спросил:
— Ну, что отец?
— Порядок, капитан. Отец разрешил мне переночевать в твоем салоне.
Так мы называли наш сарай, где с весны хранили все судовые принадлежности: журнал, карту маршрута, компас, книжки о военно-морском флоте, альбом с газетными вырезками про моряков… На верстаке стояла банка с молоком, на тарелке лежало несколько оладьев. Мы по-братски разделили ужин и блаженно развалились на широком матраце, набитом душистым сеном. В темном углу верещал сверчок, за стеной вздыхала соседская корова, ветерок лениво раскачивал на ржавой петле незакрытую ставню.
— Снасти скрипят, — приподнялся на локте Генка.
— Штормит, — сказал я после очередного вздоха коровы.