Та в ответ ему: «Пожалуй!
Хоть умрем – мне всё равно»,
«Ну, так – завтра. Ты покайся
Прежде мне, открой себя, –
Ведь сосед-то наш, признайся,
Подговаривал тебя?»
«Что. таить, коль дело к смерти?
Я не отопрусь никак».
– «Ишь соседи! Эки черти!
Я уж знал, что это так.
Он хотел тебя, как видно,
Увезти, скажи, мой свет!»
– «Да; но мне казалось стыдно…
У него ж деньжонок нет;
Сам раздумает, бывало,
Да и скажет: «Подождем!
Ведь у скряги-то немало
Кой-чего – мы всё возьмем»».
«Ах, бездельник голоперый!
Ишь, так вот он до чего!
Человек-то стал я хворый,
А не то – уж я б его!»
«Успокойся же, папаша! –
Яну молвила жена. –
Вспомни: завтра участь наша
Будет смертью решена.
Ты и сам, быть может, грешен.
Как меня ты запирал
И замок тут был привешен –
Ты куда ходил?» – «В подвал».
«Может, душенька какая
Там была… признайся, хрыч!
Тяжкий грех такой скрывая,
Адской муки не накличь!
Ведь из аду уж не выдешь!
Что ж там было?» – «Ну… дитя…»
– «Незаконное! – вот видишь!
Говори-ка не шутя!
Грешник! Бог тебя накажет».
– «Что ты, дурочка? Мой сын
Мной не прижит был, а нажит –
Не от эдаких причин».
Призадумалась в кручине
Женка Яна, а супруг
Продолжал ей речь о сыне,
Разумея свой сундук:
«Мой сынок в пыли валялся,
Был в оковах, мерз зимой,
Часом звонко отзывался,
Желтоглазый был такой;
Не гульбу имел в предмете,
На подъем нелегок был, –
И уж нет его на свете:
Я его похоронил».
Тут порыв невольный взгляда
При улыбке старика
Обратился в угол сада
На могилу сундука.
«Что туда ты смотришь зорко? –
Подхватила вдруг жена. –
Там – в углу как будто горка, –
Не могилка ль там видна?
Не сынок ли твой положен
Там, куда ты так взглянул?»
Ян замялся – и, встревожен,
