Владимир Беляев – Шум ветра (страница 49)

Целый день Митя собирался в путь. Надел шерстяные носки, приготовил шарф и варежки. Из школьной сумки вынул учебники и положил туда пакет с пирожками, несколько соленых огурцов, кружку, ложку и перочинный складной ножичек, который купил ему папа еще в Москве.

«Жалко бабушку, — думал Митя. — Трудно ей будет без меня, она хуже маленького. Сегодня у нее с утра болит поясница, и она не встает с постели. Вот еще беда».

Митя натаскал воды полную кадку, заложил за решетку козе много сена, накормил кроликов и оставил им в клетке десяток больших морковок. Вышел во двор, нарубил хворосту, сложил его аккуратно около печки. Получилась высокая горка от пола почти да самого потолка. Этого хватит бабушке на неделю. Надо еще сбегать за керосином, притащить полный бидон и заправить керосинку.

Так незаметно прошел вечер.

— Бабушка, хочешь поесть? Я все приготовил.

— Спасибо, Митенька. Подай мне в постель, не могу я подняться, всю спину разламывает.

Митя тревожно поглядывал на бабушку. Подал ей тарелку с картошкой, напоил чаем.

— Больно тебе, бабушка?

— Ничего, пройдет, — сказала бабушка и откинулась на подушку. — Прикрой мне ноги одеялом да садись за уроки. Отдохнул бы, весь день маешься.

Митя прикрыл бабушке ноги, старательно подоткнул одеяло, как это делала бабушка, когда среди ночи вставала и поправляла Митину постель.

— Теперь хорошо тебе?

— Слава богу, — сказала бабушка. — Спасибо.

Митя потоптался на месте, опустил глаза и с волнением в голосе сказал:

— Я пойду немного погуляю, бабушка. Ладно?

— Ну, иди. Иди, милый.

Митя оделся, осмотрел в последний раз комнату, постоял возле бабушки и вышел в сени. Нашарил спрятанную в углу сумку и выскочил на улицу.

Дул холодный осенний ветер, жесткие капли дождя секли лицо, попадали в глаза. Митя чувствовал, как под ногами хлюпали лужицы, но сапоги у него была крепкие, не промокали, и он шел, не разбирая дороги. Из темноты выступали черные стволы деревьев, порой казалось, что это люди идут навстречу и молча отходят на обочины, уступая дорогу. Деревня отдалялась, уже не было слышно, как лают собаки, и только слабые огоньки мелькали сквозь редкий сосновый перелесок. Над головой шумели верхушки деревьев, стряхивали на Митю струи дождя. Ветер дул мальчику прямо в лицо, распахивал полы пальто, будто хотел остановить. Но Митя упрямо шагал вперед и вскоре подошел к станции.

В зале ожидания на скамейке дремал старичок с сивой бородкой, да рядом с ним на чемоданах сидели две женщины. Они ели копченую рыбу с хлебом и запивали водой. Касса была закрыта. Мальчик подошел к женщинам и спросил, когда придет поезд.

— А тебе куда? — спросила старшая, в красном цветастом платке.

— В Новосибирск.

Она насмешливо посмотрела на него и откусила большой кусок хлеба.

— Такого поезда здесь не бывает. Это нужно ехать до Москвы, а там сделать пересадку на Казанском вокзале. А с кем же ты едешь?

Митя ничего не ответил и пошел на перрон. Ну, что же, можно и через Москву. Вот бы забежать на Красную Пресню, ребят во дворе встретить. Эх, поеду в Москву, может, мамка уже дома. Он вышел на перрон, сел на лавочке под навесом и стал ждать поезда.

С перрона дул холодный ветер, монотонно и надоедливо шумел дождь. Было жутко и тоскливо от такой погоды, а больше всего оттого, что такая нескладная у Мити получается жизнь. И он опять вспомнил бабушку. Да как же она будет без него? Опять не найдет спички, не сумеет растопить печь и замерзнет. Пожалуй, хворосту ей хватит на неделю, а потом как же? Скоро наступят холода, пойдет снег. Она и воды принести не сможет. И кролики умрут без Мити, съедят всю морковку, а больше никто не принесет. А коза будет блеять, села запросит, закричит.

Митя встал, походил по перрону, вошел в зал ожидания и опять вернулся. Ну, что делать? До чего же трудный народ эти взрослые! Хотелось плакать, но было стыдно, потому что на перроне уже появились люди, вышел носильщик и какая-то тетенька в черной шинели и красной фуражке. К станции подходил поезд, а Митя еще не решил, как ему быть. Если уехать, что же будет с бабушкой? И почему он ей не сказал, что уезжает?

Поезд уже остановился, люди суетливо побежали к вагонам. Мимо прошли и те две женщины, которые ели рыбу в зале ожидания. А Митя все стоял на месте. Стоял и смотрел на вагоны. Увидел в окошке девочку в синем платьице и с бантиком на голове.

— Мальчик! Мальчик! — закричала она Мите и помахала рукой. — Как называется эта станция?

Митя ответил. В это время раздался звонок. Поезд медленно тронулся, застучал колесами.

Мальчик опустил голову и побрел обратно в деревню. Он отошел шагов сто и вдруг повернулся и побежал к вокзалу. Пошел на почту, взял телеграфный бланк, достал из сумки конверт, в котором было письмо от матери, и старательно вывел чернилами адрес. Потом долго потел, почесывал ручкой лоб, ковырял пальцем в носу, соображая, что написать. Мешала шапка, которая все время сползала на глаза. Он снял ее, положил рядом и сразу написал то, что хотел.

«Папочка и мамочка. Я вас очень прошу, приезжайте в Москву и возьмите к себе меня. Митя».

Он подошел к окошечку, достал из глубин кармана десятку, завернутую в бумажку, и расплатился за телеграмму. Потом зашел в буфет и купил полную горсть конфет.

Он возвращался в деревню торопливым шагом, не замечая ни ветра, ни дождя, и радостно улыбнулся, когда увидел за деревьями веселый огонек в окошке бабушкиного дома.

В одном купе

Рассказ

Из Ленинграда в Москву поезд отправлялся поздним вечером, но на дворе было еще светло, казалось, что кто-то по ошибке преждевременно зажег фонари на перроне и на улицах.

Белая ночь была в самом зените.

Вагоны плавно тронулись с места, толпа провожающих оживилась, над головами поднялись руки в прощальном взмахе, засияли улыбки, кто-то вытирал платком глаза. Из открытого окна вагона высовывался сияющий круглолицый мужчина с седеющими висками и кричал своим приятелям:

— Желаю вам всем! Желаю! Дуйте до горы, ребята!

Люди на перроне отвечали суетливой разноголосицей, кто-то пытался бежать за вагонами, но поезд быстро набирал скорость, миновал платформу и потянулся в перламутрово-серую ленинградскую летнюю ночь.

Пассажиры в вагонах рассаживались по своим местам. Круглолицый мужчина отошел от окна и открыл дверь в свое купе. Кроме него, в купе было еще три пассажира. Круглолицый осмотрел всех и с удовлетворением сказал:

— Значит, одни мужчины? Прекрасно! Добрый вечер! Люблю в такой ситуации без женского полу, никакого «извините-простите». Верно?

Он бросил взгляд на рослого бородатого брюнета, который сидел напротив двоих попутчиков, откинувшись спиной к перегородке, широко расставив ноги в больших спортивных ботинках.

— Пожалуй, — лаконично ответил бородач и нехотя подвинулся к дверям, уступая вошедшему место ближе к окну.

Круглолицый мужчина поставил свой небольшой серый чемоданчик в угол и, облокотившись на столик, смотрел в окно, обозревая ночной Ленинград.

— Чудный город, ребята! — восхищенно сказал он, щелкнув пальцами, как цирковой иллюзионист. — Сказка! Волшебный сон, скажу я вам. Жалко уезжать.

Он постоял, любуясь смутно различаемым силуэтом города, который медленно размывался и стушевывался в тускло-сером свете белой ночи. Сел на свое место и теперь отчетливо разглядел остальных пассажиров. Один из них был лет пятидесяти пяти, он показался несколько странным, старомодным, с вытянутым сухим лицом, в пенсне, каких нынче почти никто не носит, в узком галстуке с поперечными полосками. Уголки воротничка белой рубашки были скреплены серыми запонками, из верхнего кармана клетчатого пиджака выглядывал уголок платка с красной каемкой. Человек вынул из внутреннего кармана календарь и карандаш, стал что-то отмечать на листках. Серые, глубоко посаженные глаза смотрели сквозь стекла пенсне напряженно, тонкие длинные пальцы отливали бледностью и синевой.

Другой пассажир был совсем молодой, краснощекий, с добродушным выражением уставился в газету. Лицо было гладкое, бритое, светлые волосы подстрижены не коротко, не длинно, однако, как у женщин, закрывали уши. Ворот простой синей рубашки расстегнут, джинсовые брюки слегка потерты на коленях. Он держал во рту сигарету, но не прикуривал, будто забыл о ней при чтении.

Пожилой круглолицый мужчина раскрыл свой чемоданчик, выложил на стол свертки с закусками, поставил бутылку водки.

— Ну что, мужики, выпьем для знакомства? Милости прошу, садитесь к столу. Вон сколько добра. Присаживайтесь! Ешь, пей сколько влезет. На свадьбе я был, ребята. Три дня пировали и еще на дорожку отвалили целый вагон харчей.

Человек в пенсне пожал плечами, деликатно сказал:

— Спасибо. Я ужинал. И вообще на ночь нехорошо злоупотреблять.

— Ерунда, — настаивал круглолицый. — Исключения для всех правил бывают. Бросай газету, молодой человек.

Молодой парень живо свернул газету, совсем просто, даже с радостью, подвинулся к столику.

— Я, собственно, с удовольствием. Не откажусь.

— И вы тоже, прошу вас, — повернулся круглолицый к бородачу. — Нет ли у вас ножичка?

Бородач улыбнулся и молча вынул из кармана перочинный нож.

— Порежьте колбаски, ветчину, рыбку, а я мигом схлопочу у проводника стаканчики.

Он вышел и принес четыре стакана. Разлил водку всем, протянул стакан человеку в пенсне.