Владимир Беляев – Кто не боится молний (страница 8)

Ульяна перестала копать, разогнула спину, поправила волосы, торопливо пошла к почтальону, переступая через грядки. Вдруг словно опомнилась, помчалась бегом, спотыкаясь о рыхлую землю. На бегу вытерла руки о фартук, потянулась к письму.

— Слава тебе господи. Дождалась.

Почтальон, сухонький горбатый мужичишка с бородавкой на носу и маленькими веселыми глазками, отвел руку с письмом за спину, засмеялся щербатым ртом:

— Знаешь, кто прислал? Угадай-ка.

— Да ну тебя! Не гадалка я, давай!

Ульяна вырвала из рук почтальона письмо, прижала к груди и медленно, почти торжественно пошла к избе.

Старичок смотрел на нее моргающими глазками, покачивал сивенькой головкой в старом картузе, крикнул скрипучим голосом:

— Прочти при мне, скажи, что пишут!

Ульяна не обернулась, торопливо поднялась на крыльцо, захлопнула дверь.

Встреча

Ульяна долго вертела в руках письмо и, прежде чем распечатать конверт, внимательно разглядывала его. Почерк был совсем незнакомый, а на обратном адресе указано, что прислано письмо из города Вольска, Саратовской области, от Беспрозванных Богдана Парменовича. Сроду у нее никого не было в этих местах и никакого Богдана Парменовича Беспрозванных она вовсе не знала. Подумала-подумала, взяла да и распечатала конверт.

Письмо было написано разборчиво, крупными буквами на двух листках из школьной тетрадки в три линейки. Бумага пожелтела от сырости, сильно пахла махоркой и дустом. Ульяна, подсев ближе к окошку, принялась читать.

«Здравствуйте, Ульяна Егорьевна, пишет к вам с берегов Волги из далекого города Вольска незнакомый вам человек Богдан Парменович Беспрозванных, так как после тяжелого ранения лежу в госпитале: вместе с известным вам Василием Андреевичем Хлыниным и хочу сообщить кое-что. У меня тяжелая рана в груди, одно легкое отрезали и другим чуть дышу. А Василию перебило позвоночник, он не встает с постели и тяжко мучается. Врачи у нас хорошие, лечат, как медициной положено, однако против природы ничего не сделаешь. Я знаю, что мы безнадежные и скоро помрем. Я все время верил в жизнь, а теперь не верю.

Пишу я вам про Васю, чтобы вы к нему приехали, как у него больше никого нет, а про вас он мне рассказывал и адрес сообщил. Сам писать вам отказывается, сколько я ни советовал, все говорит, ни к чему это. На что, мол, я ей такой калека, совсем беспомощный. Вот если выздоровлю, встану на ноги, тогда и без письма заявлюсь, как и обещал Ульяне Егорьевне. Да как же ему надеяться, если совсем не жилец, хоть и гордость в душе большая, а здоровья нисколько нет и врачи давно не обещают?! Погибает он тут, вот и все. А ухаживает за Василием медицинская сестра Зинаида, которой он тоже не велит писать вам. Она душевная и добрая, на фронте всю войну провела, нашу солдатскую братию спасала, да и сама с пулями и осколками не раз встречалась, смерти в глаза заглядывала. А как кончилась война, эта медсестра Зиночка приехала с поездом раненых из самого Берлина и дала нам клятву, пока не выздоровеет последний раненый, она не уйдет из госпиталя на мирную жизнь. Так и бедует с нами наша медсестра, хоть нас совсем мало осталось, тяжкие давно померли, а кто покрепче был, по своим домам разъехались, как война давно кончилась, а нас она, проклятая, до сего дня за горло душит.

А как Василию никакие лекарства не помогают, врачи разрешили Зине взять его к себе на квартиру, как она сама просила, чтобы день и ночь за ним смотреть, за его жизнь до конца биться. И помогают ей старушки-сиделки, все на бога надеются, а кой бог поможет, если медицина не в силах. Так наш Василий в чужом доме лежит, как дитя беспомощное, и заступиться некому, потому у него отца и матери давно нет, а жена Вера погибла от пули врагов, и остался у них маленький сынок-мальчишка, и приютила его в своей семье солдатская жена Варвара Суворова из деревни Смолярное, Смоленской области. Вася любил свою жену Веру, а теперь ее нет. Простите, что я написал про это дело, а только вам лучше приехать, пока он живой. Сказал это все мне Василий по секрету, когда еще со мной рядом в госпитале лежал, а теперь я чую, что мне конец приходит, не желаю уносить такую тайну в могилу. Василий помрет, не скажет, а мальчишка должен знать, что отец его был герой.

Пишу вам истинную правду, все равно мы с Васей не жильцы на этом свете.

С низким поклоном и приветом к вам Богдан Беспрозванных.

Не обижайтесь на меня, что я прислал такую весть, делайте, как знаете».

Ульяна с трудом дочитала письмо. В глазах потемнело, дышать было нечем, казалось, сердце остановилось. Хотелось закричать, завыть, но в горле все пересохло, не было сил. Голова закружилась, все поплыло перед глазами. Опомнившись и придя в себя, она еще несколько раз перечитала письмо.

Забросила работу в огороде, не пошла на колхозное поле, весь день сидела дома одна. Все думала о Василии, о его жене — незнакомой Верочке, и как-то с особой болью — об их ребенке, неведомо куда занесенном ветром войны. Ночь не спала, надеялась на чудо. Все ей мерещилось, будто кто-то стучит в окошко, не то скребется в дверь. Часто вставала с постели, спрашивала через дверь:

— Кто там?

В ответ — ни звука.

Тогда она снимала крючок, выходила на крыльцо. Обняв босые ноги, сидела на холодных ступеньках до рассвета, смотрела на калитку.

На другое утро пошла к Лизке. Позвала рыжую Ефросинью, красивую Дуську, которая брала у них с Лизкой молоко для своих детей. Прочитали письмо вслух, поохали, погоревали.

— А все же это не факт, — сказала Лизка. — Может, и не умрет. Чего убиваться?

— И то правда, — вздохнула Дуська. — Вон у нас в магазине один приезжий солдат рассказывал: дома похоронную на него получили, а он вдруг явился. Говорит, контуженый был, целый год без памяти лежал в госпитале.

— Да как же он без меня? — вздохнула Ульяна. — И ребеночек, бедный, все время из головы не выходит, будто плачет, дитё безутешное, и ручонки протягивает.

— Что он тебе дался? Чужой же! — успокаивала Ефросинья.

— Нет, бабы, — сказала Ульяна, складывая письмо. — Еще с вечера решилась я ехать. Об одном пришла просить вас: покараульте мою хибарку да за коровой приглядите. Бери, Дуня, себе все молоко, у тебя детишки малые.

— Спасибо, Ульяна. Не беспокойся ни об чем, догляжу твою корову и все сохраню. Поезжай, с богом.

В воскресенье Ульяна пошла на базар, продала патефон, шевиотовый костюм мужа и собралась в дорогу.

Ехать пришлось долго, с пересадками, а под конец даже плыла на пароходе по быстрой и широкой Волге-реке. Сколько разных людей живет в России, какими невиданными полями, лесами украшается ее просторная земля. Едешь, едешь, и все нет конца и краю твоей дороге. Спросит Ульяна у добрых людей, скоро ли такой-то город? «Скоро», — отвечают ей люди, а конца пути все нет и нет.

«Ничего, что далек путь, — думает Ульяна. — Я-то не устану, лишь бы он живой был, а то хоть на край света приду».

Сидя на палубе старого потрепанного пароходишки, Ульяна не смыкала глаз, всматривалась в окрестности. В рваных просветах меж облаками проглядывала луна, в холодных голубых отблесках прорывалась полоса реки, туманно маячил крутой берег, а на его вершине вставал серо-хмурый старинный волжский городок с характерными незатейливыми постройками. Пока пароходишко добирался к городу, разворачивался и подходил к пристани, наступил рассвет, стало всходить солнце. От белой высокой колокольни старинного собора доносился звон, плывущий над мирными дремлющими берегами. Голос церковного колокола перебивался гудками заводов, пароходными свистками. Звуки просыпающегося города долго перекликались, словно соперники, стараясь пересилить друг друга.

В это утро в одиноком домике на окраине, в тихой комнате, в углу, стояла на коленях старая женщина, молилась перед маленькой иконой. Печальная богородица с младенцем на руках молча смотрела на желтый язычок лампадки, а сквозь него — на преклонившую колена молящуюся старуху. Сложив руки на груди и крепко сцепив худые желтые пальцы, она шептала иконе рвущиеся из души слова:

— Пресвятая богородица, матушка милосердная, услышь мою молитву и сотвори чудо. Укрепи веру в душе болящего воина Василия, не дай ему умереть, ниспошли исцеление и здравие на многие лета...

А в другой комнате на кровати лежал больной Василий. Его лицо, худое и измученное, покрылось морщинами, щеки ввалились. На висках белела ранняя седина. Откинувшись на белые подушки, он тяжело дышал. Сбросив с себя одеяло и раскинув руки, он пытается встать с постели, неловко задевает стоящий рядом стул, со звоном роняет на пол стакан с водой и склянки с лекарствами.

С порога к Василию бросается встревоженная Зина:

— Что тебе, Вася? Я подниму, успокойся.

Она стала поднимать склянки с пола, помогла Василию повернуться на бок, прикрыла его одеялом. Поправила подушку, вытерла вспотевший лоб, погладила дрожащей рукой его волосы.

— Потерпи, Васенька, потерпи.

Василий замотал головой.

— Лучше под пули идти, чем так жить. Какой нынче год? Почему так долго никто не возвращается с фронта?

Она молча упала на колени, прижалась щекой к его голове.

Он закрыл глаза, затих. Дыхание его успокаивалось, руки, вытянутые вдоль тела, лежали неподвижно.