Владимир Беляев – Кто не боится молний (страница 10)

— Вы говорили здесь какой-то вздор, — резко прервала ее Зинаида, — приглашали Василия куда-то ехать.

— Это не вздор, девушка. Я действительно хочу, чтобы он уехал отсюда со мной. Там ему будет лучше.

— Да кто вы такая?! — вспылила Зинаида.

— Да Демина я, Ульяной Егорьевной зовусь. Может, слыхала? За тридевять земель пошла, как услыхала про недуг Василия.

Зинаида растерялась, вспомнив рассказ Василия о страшной ночи.

— Не шуми, Зинаида, — улыбнулся Василий. — Это и есть Егорьевна. Принимай гостью.

Зина, словно окаменелая, стояла перед Ульяной и лихорадочно думала: что сделать? Как поступить? Уговорить эту женщину, чтобы не искушала Василия, не звала к себе, не трогала. Пусть все останется как есть. И, выдавив улыбку, Зина миролюбиво поклонилась Ульяне:

— Милости просим в наш дом. Пожалуйте на веранду, с дороги попейте чайку, не побрезгуйте. А Вася пускай отдохнет, ему тяжело.

Ульяна переглянулась с Василием, пошла с Зинаидой.

Женщины пили чай на веранде. Хозяйка, сидя у самовара, смотрела на гостью, та внимательно приглядывалась к ней.

— Умаялась с ним? — спросила Ульяна о Василии, — Едва на ногах стоишь. Трудно тебе?

Зинаида кивнула. Налила чаю, долго держала чашку в руках, будто не знала, что с ней делать. Разные думы одолевали ее. За много лет впервые почувствовала смертельную усталость, хотелось броситься к этой женщине, уткнуться ей лицом в грудь, дать волю слезам, как бывало в детстве, когда в трудную минуту прибегала к матери. Поймав себя на этой мысли, Зинаида тут же стала казниться за проявление минутной слабости, насупилась, тяжелым взглядом посмотрела на Ульяну, которая спокойно пила чай, прикусывая крепкий рафинадный сахар.

Чашка вдруг выскользнула из Зининых рук, упала на пол, со звоном разбилась. Зина вскрикнула, закрыла лицо руками.

— Что с тобой, девушка? — забеспокоилась Ульяна и, поставив чашку, бросилась к Зинаиде.

Материнским жестом дотронулась до ее плеча, ласково погладила. Зина, как ужаленная, вскочила с места, истерически забила себя в грудь сухими кулаками:

— Зачем вы хотите увезти его? Не дам! Вы жалеете одних и казните других! Зачем приехали?

— Успокойся, милая, не ожесточайся против людей, — мягко остановила ее Ульяна. — Натерпелась ты, бедная.

Зина заплакала. Ее лицо сделалось неприятным и некрасивым, щеки покрылись белыми пятнами, губы задрожали.

— Не плачь, девушка, главное, чтобы он был жив. Доктора-то ходят к нему? — спросила Ульяна.

Всхлипывая, Зинаида опустилась на пол, встала на колени, начала механически собирать черепки разбитой чашки, вдруг вскинула на Ульяну взгляд, полный отчаяния:

— Бессильны доктора против такой болезни. Разбилась его жизнюшка, как эта вот чашка, не склеишь теперь.

Ульяна рассудительно и твердо продолжала свою мысль:

— Стало быть, я сама к докторам пойду. Как же без них? Если разрешат с места трогать, увезу Василия домой. У нас и воздух иной, и забором высоким от людей не отгораживаемся. Может, найдется ему доброе лекарство в нашем краю.

Зинаида пружинисто поднялась во весь рост, кинулась к столу, готовая схватить что попало под руку и ударить непрошеную гостью.

Ульяна с жалостью глядела на девушку. Она подошла к ней, положила руку на плечо, желая успокоить, мирно сказала:

— Если ты хочешь ему добра, зачем же со мной воюешь?

— Вы старше меня, поймите, — заголосила Зинаида. — Как буду жить без него? Разве не видите, что я люблю его? Не приглашайте его к себе, он согласится, а я не в силах помешать.

— Да коли тяжко тебе тут оставаться, езжай с нами. Разве лишняя будешь? Ты же сестра медицинская, вдвоем легче нам будет спасать Василия...

В тот же день Ульяна сходила к докторам, все разузнала о болезни Василия. Врачи не скрыли от нее, что он безнадежен и что они давно удивляются, как он до сих пор держится. По просьбе Ульяны врачи еще раз внимательно осмотрели Василия, подбодрили, а Ульяне наедине сказали, что по-прежнему плох, никаких улучшений не наблюдается. Однако не возражали против того, чтобы Ульяна увезла его, — конечно, со всеми предосторожностями. В его положении, сказали они, весьма желательны новые впечатления. И если у самого больного есть такое желание, не следует препятствовать.

— Перемена обстановки, — сказал врач, — в данном случае может оказаться полезной.

С большим трудом Ульяна, Василий и Зинаида добрались до места. Часть пути летели на самолете, потом ехали поездом, а под конец пришлось с великой предосторожностью передвигаться на бричке, устланной мягким душистым сеном. Усталые, измученные, они въехали на бедный Ульянин двор и поселились в ее тесном жилище.

Путешествие и перемена мест немного взбодрили Василия, он заметно оживился, проявлял интерес ко всему. После нескольких дней отдыха Ульяна решила не ограждать его от людей и от жизни села.

— В запертой избе он опять заскучает, — сказала она Зинаиде. — С людьми ему нужно, чтоб жизня шумела.

Оставив Василия с Зинаидой дома, Ульяна пошла к людям. Появилась на картофельном поле, где работала колхозная бригада, шла вдоль высоких рядов увядающей ботвы, ловко и легко держала лопату на плече. Люди с удивлением смотрели на Ульяну, почтительно кланялись, останавливались, заговаривали с ней.

— Жива-здорова, Ульяна? — кричал озорной старичок Харламов. — Милости прошу к нашему шалашу.

Показав другим, где надо выбирать картошку и куда сносить, старик Харламов опять подошел к Ульяне.

— Сказывают, нашелся твой вояка. Будто больной?

— Авось поправится. Я надеюсь.

К ним подходили председатель колхоза Миронов и агроном Севастьянов.

— Эй, председатель! — крикнул Харламов Евсею Миронову. — Смотри, кто явился.

Миронов протянул руку Ульяне, радушно сказал:

— Доброе здоровьечко, Ульяна Егоровна. Как там твой крестник? Ты бы показала, что за сокол. И кто таков?

— Да разве я хоронюсь от кого? Для всех дом открыт, заходите, милости просим.

— Мы не гордые, зайдем, — пообещал председатель и пошел с Севастьяновым дальше, в другой конец поля.

— Берегись! — кричал тракторист Ленька, подъезжая на тракторе к работающим женщинам. — Задавлю!

Женщины с визгом разбежались в стороны, побросав корзины с картошкой.

Ленька лихо остановил трактор, заглушил мотор, спрыгнул на землю. Не обращая внимания на девок и баб, подошел к Ульяне, осклабил белые зубы:

— Ну что, Егоровна, нашла партизана? Какой он?

— А ты приходи, сам увидишь, — пригласила Ульяна.

— И приду, в самом деле. Может, он мне знакомый какой, если правда, что в наших краях партизанил. Вот дядя Евсей помнит, как я мальчонкой к ним в отряд приходил, от покойного секретаря райкома передавал секрет. Заучил три слова и передал: «Дятел долбит дерево». А что это значило, до сих пор не знаю.

— Это шифер, — серьезно сказала рябая женщина в темной косынке. — Тайна.

— А то как же! Я понимаю.

Старик Харламов не отходил от Ульяны. Прикурил цигарку от окурка, подставленного конюхом Матвеем, затянулся горьким дымом, закашлялся до слез, сплюнул на землю, растер ногой. Растолкал баб и девок, ближе подошел.

— Слышь, Егорьевна, — сказал он писклявым голосом. — Наши ребята, кажись, помнят твоего крестника, может, и я в партизанское время встречался с ним на глухой дорожке, любопытно знать.

— А приходи и ты, сам расспросишь, — позвала и его Ульяна. — Приходите все, люди добрые.

— Приду, посмотрю на сокола. Обязательно приду, любопытно даже.

Весть о том, что отыскался герой-партизан, названный сын Ульяны, быстро облетела село и станцию. В первую же субботу к Ульяниному двору потянулись люди.

В сенях зашумели, загудели незнакомые голоса, заскрипели половицы, беспрерывно хлопала дверь.

В тесный сарайчик, который был кое-как обставлен и приспособлен к жилью, один за другим вошли старик Харламов, Ленька-тракторист, Евсей Миронов, хромой пастух, почтальон Гаврила. За ними ввалились молодые женщины в пестрых платках, старушка в черной шали.

— Принимай гостей, — с тайной радостью говорила Ульяна Василию, который сидел в чистой выглаженной рубашке, гладко выбритый, расчесанный на пробор. — Ну-ка, народ, проходи вперед. Здравствуйте, люди добрые!

Василий с волнением зорко вглядывался в лица, будто стеснялся, что не мог подняться и встретить гостей по-военному, стоя навытяжку.

— Многие про тебя в войну слыхали, а иные и в глаза видели, — поясняла Василию Ульяна. — Пришли вот проведать да потолковать про житье-бытье.

Первым к Василию приблизился Ленька. Сразу узнал партизана, смущенно засмеялся, оскаливая зубы, протянул загорелую руку.

— Здравствуйте, пожалуйста. Не признали? Я — Ленька. Помните, приходил к вам в лес с донесением «Дятел долбит дерево»? На мне тогда был отцовский полушубок и валенки вот такие большущие. А сам я был от горшка два вершка. Прямо как у Некрасова: «В больших сапогах, в полушубке овчинном, в больших рукавицах, а сам с ноготок».

Василий вспомнил Леньку, в волнении схватил протянутую им руку, крепко затряс.