Владимир Беляев – Эхо черного леса (страница 21)
— Трудно… и радостно… Понимаешь, радостно оттого, что, находясь там, в самой пасти зверя, я могу такую пользу народу принести…
— Еще бы!
— Сколько я ночей провел бессонных, Иван Тихонович! Лежишь на нарах в этом бункере вонючем, рядом бандиты храпят, а ты все обдумываешь каждый свой шаг, каждое слово. Думаешь за себя и за них, как бы не обмишуриться. Одно обидно, Ваня, что очень многое из нашей трудной, чертовски трудной и рискованной работы не будет известно народу. Люди будут вспоминать большие и маленькие сражения последней войны, ее полководцев, командиров, бойцов. Конечно, они заслужили вечную благодарность народа. А вот нас могут и не вспомнить вовсе, как и тех, с кем воевали мы в темноте в послевоенные годы. Ну что такое, посуди сам, эта бандеровщина, порождение чужих сил, враждебных нашему делу? Маленький, крохотный эпизод в борьбе миллионов, жалкие попытки одиночек-фанатиков задержать движение вперед такой огромной республики, как Украина. Пройдут годы, и никто всерьез не станет говорить об этих «правнуках поганых», как назвал подобных им отступников поэт. На греблях грязных послевоенных волн вынырнули они на поверхность и также бесславно канут в пучину…
— Но ускорить гибель этих «правнуков поганых» мы должны как можно скорее, пусть даже спустя десяток лет наша с тобой работа забудется, — сказал Загоруйко.
— Конечно! — согласился Кравчук, — я это прекрасно понимаю. Ведь не для славы мы работаем, а потому, что, чувствуя себя солдатами партии, расчищаем нашу землю, воздух делаем чище над ней. Только безнадежный идиот может забыть о том, какой страшной трагедией было вторжение фашизма, какое душевное смятение внесли гитлеровцы в психологию нестойких людей, которые только формально находились в орбите советского воспитания, а на самом деле вели тусклую жизнь обывателей. Великую очистительную и очень тонкую работу нам надо проводить теперь. Оккупанты оставили кое-где свои корни. Не повырывай их вовремя — могут ожить…
— А что! Вот те сволочи, кого ты проверять едешь, это же фашистские «консервы» на случай войны.
— Мины замедленного действия…
— Да, Коля, чтобы не забыть! — сказал Загоруйко и, подойдя к стене кабинета, открыл замурованный в нее маленький, незаметный сейфик, еще, должно быть, польских времен, вынул из него стопку бумаги. — Хорошо, что мы оформили это до твоего появления. Почитай и запомни. Здесь рассказано, как Дыр убивал генерала Кароля Сверчевского…
…С чайным подносом и кипятком поднялась снизу Зоя Васильевна в цветастом халате. Она уже успела причесаться.
Кравчук, возвращая Загоруйко прочитанный им протокол допроса Дыра, сказал:
— Ну и варенец у вас замечательный, хозяюшка! Холодный-прехолодный. Сроду, кажется, такого не ел…
— Я вам здесь постелю, Николай Романович, — показала Зоя Васильевна на кушетку.
— Какое там — постелю! — воскликнул Кравчук. — Еще до первых петухов мой след должен простыть. И просьба, Зоечка: меня вы здесь не видели. Могила, понимаете? А то мои хлопчики сиротами останутся…
— Ну как вам не стыдно, Николай Романович, разве я не понимаю?
— Всякое бывает. А сейчас ложитесь спать, а мы тут с Иваном Тихоновичем погутарим…
— …Значит, Дмитро не промах? — спросил Загоруйко.
— Старательный парень. И самое удачное — земляк Хмары. Ему эта лиса доверяет. Села-то их рядом. А вот Березняк пока для меня — чистая загадка. Или трус отъявленный, или в одиночку пробует вести какую-то свою, очень тонкую игру.
— Из чего ты это заключаешь?
— Ну посуди: в его глазах я — гость из Мюнхена. Но если бы ты знал, какие он мне показания дал! Липа на липе! Ведь он не подозревает, что я своими ногами все побережье от Сухуми до Батуми исходил, когда на границе служил, и помню, что там находится. Для чего ему врать? Вот вопрос. Либо психом стал от страха, либо в доверие бандитов войти хочет. А для чего ему это нужно? Я не знаю, насколько серьезен замысел Хмары отправить Березняка со мной в Мюнхен, но, во всяком случае, я его поддержал. Это может сохранить Березняку жизнь, лишь бы он сам только чего не напортил. И, пожалуй, надо рискнуть, как мы с тобой договорились.
— Фотографию у Тони я обязательно возьму, — сказал Загоруйко.
— А теперь давай, Ваня, карту, бумагу и чернила, а то скоро светать станет…
БЕЗ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ ПЕЧАТИ
В одном из особняков Мюнхена собрались представители различных слоев эмиграции, которая и поныне обитает в Западной Германии. В тот июньский вечер 1951 года здесь можно было увидеть бывших вожаков латвийских «айсаргов», эстонских, литовских и украинских националистов, тех беглецов из Венгрии, кто еще недавно подвизался в окружении регента Хорти и Салаши. Были приглашены сюда польские деятели из клики Андерса и Сосновского, из «Зеленого интернационала», возглавляемого бежавшим из Польши вице-премьером Миколайчиком. Среди них были и те, кто незадолго до освобождения Польши Советской Армией и Войском польским бродили там по лесам в шайках, грабя и уничтожая мирное польское население, жаждущее изгнания гитлеровцев. Были приглашены сюда и молодчики из «железной гвардии» румынского фашиста Хориа Сима.
Все они выглядели весьма благообразно, выступая в новой роли — «защитников западной демократии», которую уготовали им те, кто стоял за их спиной. Пришли сюда и вожаки украинских националистов, а среди них и тот загадочный коренастый человек, которого его коллеги привыкли называть «профессор».
Когда все расселись на мягких старомодных креслах, открылась дверь из соседнего с залой кабинета и к собравшимся вошел в сопровождении невысокого худощавого человека лет шестидесяти сам мистер Голин. Невысокий худощавый человек сел рядом с ним и незаметным, но очень пристальным взглядом принялся рассматривать собравшихся, как бы отыскивая среди них старых знакомых.
Несколько иные цели привели теперь того самого полковника абвера Ганса Коха, который при отступлении гитлеровцев напутствовал оставляемых в Черном лесу бандитов Хмары на это новое, далеко не первое в его жизни, таинственное заседание. Об этих-то целях и сказал вскользь Голин, открывая заседание.
— Пусть не удивляет вас, господа, что здесь нет представителей печати. Пока в них нет необходимости. Все, о чем мы будем говорить сегодня, до поры до времени должно остаться в тайне. Прошу каждого сделать из этого необходимые выводы. Я хочу представить вам нашего друга, виднейшего теолога и ученого-историка Ганса Коха. Уже одно то обстоятельство, что господин Кох является руководителем Мюнхенского института по изучению Восточной Европы, достаточно хорошо аттестует его. Наш уважаемый канцлер господин Аденауэр всегда прибегает к консультации господина Коха, когда речь идет о Советском Союзе. Прошу, господин Ганс Кох!
— Я весьма благодарен мистеру Голину за столь лестную рекомендацию, — сказал Кох, поднимаясь и оглядывая присутствующих холодными голубоватыми глазами. — Еще до войны, когда я был профессором Кенигсбергского университета, мне приходилось встречаться со многими из господ, которые приглашены на это ответственное заседание. По долгу службы я бывал в Риге, в Таллине, заезжал в Вильно, ну и, разумеется, в близкий моему сердцу Львов. Я вспоминаю об этом, чтобы подтвердить: интересы земель, которые вы здесь, господа, представляете, мне близки и знакомы. Вас объединил «антибольшевистский блок народов» под одним, общим знаменем борьбы с коммунизмом. Тут мы можем говорить открыто. Какова бы ни была наша пропаганда, предрекающая скорое падение Советского Союза, коммунизм укрепляется и влияние его ширится с каждым днем. Пора нам, господа, приступать к более решительным действиям. Изучать врага. Знать его. Парализовать его действия.
Ганс Кох сделал паузу и отпил глоток содовой из стакана, который придвинул ему Голин.
— Последнее время все чаще и чаще советские деятели выступают с идеями борьбы против так называемого колониализма. Не будем скрывать — идеи эти, как утверждает печать, находят широкий отклик среди колониальных народов. Они настаивают на самостоятельности, проклинают «западных колонизаторов» и все чаще обращают свои взгляды в сторону Советского Союза. А в этом большая опасность для западного, свободного мира. Кое-кто из вас, господа, занимаясь своими национальными делами и мелкими дрязгами, не замечает этой растущей опасности. Что же нам с вами надо делать? Прежде всего, пустить в обращение широко аргументированное обоснование опасности СОВЕТСКОГО КОЛОНИАЛИЗМА. Я подчеркиваю эти слова, потому что они отныне должны пропитать всю нашу пропаганду, все наши действия. В контакте с нашим институтом по изучению Восточной Европы деятели заокеанской эмиграции уже подготовили научно обоснованные доказательства того, какую опасность представляет для западной демократии советский колониализм. Вполне возможно, что когда-нибудь на одном из международных форумов с этим тезисом выступит крупный государственный деятель, которого нельзя будет прямо заподозрить в причастности к нашим европейским делам. Выступление его будет ответственным. А вам, господа, надо будет быть подготовленными к тому, чтобы здесь, на Европейском континенте, поддержать его выступление, присоединить свои слова и доводы к его словам. Пусть эта перекличка через океан сведет на нет пропаганду Москвы, докажет миру, что главной опасностью для свободных народов является советский колониализм. Надо отрицать и затушевывать все достижения Советского Союза. Ну, а если ко всему этому (тут Ганс Кох перевел свой взгляд в сторону «профессора») там, на советской территории, особенно на Украине и в Прибалтике, последуют активные выступления сил подполья — наша задача будет выполнена. Вам понятна моя мысль, господа?..