Владимир Беляев – Эхо черного леса (страница 13)

— Я уже много думал и решил твердо! — сказал Березняк.

— Но смотри: если только попробуешь обмануть — пощады не жди. Один раз ты уже пытался провести меня, сказав, что твой дружок Почаевец был исключен из партии. Попытаешься обмануть вторично-крышка. Не только ты, но и все твои близкие порастут травой…

— Я это знаю… и не боюсь! — твердо сказал Березняк.

— Зажигай свечи, Реброруб! — сказал, подымаясь, Хмара.

С подчеркнутой торжественностью Реброруб прикрепил на краю стола теми же руками, которыми он стегал подвешенного на жердине Потапа, две толстые церковные свечи, зажег их и, потушив карбидную лампу, отошел в сторону.

Хмара снял со стены икону богоматери — копию той самой, что висела в соборе святого Юра во Львове, и поставил ее на середине стола.

Легкий сквознячок чуть колебал длинные зыбкие огоньки свечей, и они бросали тревожный отсвет на строгое лицо Хмары, его ассистента и свидетеля Реброруба и на полное нервного напряжения лицо приводимого к присяге Березняка.

— Давай, — приказал Хмара.

Стоя перед иконой, косо поставленной на столе, держа, как полагается, кверху поднятую правую руку с распростертыми пальцами, Березняк глухо произнес:

— Присягаю перед господом богом всемогущим, что все то, что видел и слышал здесь, навсегда останется в тайне. Присягаю, что не буду приносить вреда самостийной Украине, а если нарушу эту присягу, пусть меня жестоко покарает бог, как на этом свете, так и на том свете!.. Так помоги же мне, боже, аминь!..

ЦВЕТЫ НА МОГИЛЕ

…Вся в лужах от недавнего дождя проселочная дорога вырвалась наконец из прохлады урочищ Черного леса на одну из его опушек. Весело звучали здесь в тихий предзакатный час птичьи голоса.

В той же одежде, в какой был задержан Дыр, шагал сейчас рядом с Кучмой не кто иной, как подполковник государственной безопасности Николай Кравчук. Не только его внешность, прическа, но даже и походка отдаленно напоминала Дыра, а черный американский автомат подчеркивал это сходство.

— Если вы Параньку случайно не закрыли, все будет в порядке! — сказал Дмитро Кучма.

Трудно ему было держать себя на равных с Кравчуком, который еще совсем недавно допрашивал его в тюрьме, а сейчас пустился с ним вдвоем в этот трудный, полный опасностей маршрут, который в любую минуту мог оказаться смертельным.

— Паранька — это настоящее имя или псевдоним?

— Псевдо. Как ее на самом деле зовут, я не знаю. Хмара знает, — сказал Дмитро.

Показалось вдали запущенное сельское кладбище. Дмитро проверил азимут по компасу и сказал:

— Кажется, это. Пошли!

Их встретили покосившиеся кресты с убогими венками, заросшие травой и крапивой могильные бугорки, дешевенькие униатские мадонны из побеленного песчаника. Над кустами поднимались две высокие пихты.

— Это там, — еще увереннее сказал Дмитро и пошел к пихтам.

Он шел все быстрее, продираясь сквозь заросли бузины к высоким деревьям. Под двумя пихтами стоял каменный крест и на могилке под ним были рассыпаны цветы. Дмитро Кучма достал блокнот и, сверяя надпись на кресте с записью в блокноте, облегченно протянул:

— Все сходится. Смотрите, — и показал блокнот Кравчуку.

На кресте виднелась надпись: «Павло Задерега. 1902 год рождения. Преставился И июля 1943 года. Упокой, господи, душу раба твоего».

— Эта самая могила. Видите, цветы положены сегодня, как было условлено… Паранька здесь.

Они пошли дальше, и вскоре в просвете между деревьями за лесной дорогой возникла перед ними опрятная белая хата с деревянным крылечком, стоящая на отшибе села. На плетне висела куртка с вывороченными наизнанку рукавами.

— То второй знак: рукава наружу подкладкой, — шепнул Дмитро.

…Кучма осторожно пошел к занавешенному второму окну, где уже зажгли огонек, попытался заглянуть туда, потом поднялся на крыльцо.

Держа наготове автомат, Кравчук издали следил за его движениями.

Дмитро пошаркал подошвами сапог о постеленную на крыльце дорожку, как бы вытирая грязь.

Открылась дверь, и на пороге появилась сельская учительница Паранька. Темные волосы Па-раньки были заплетены коронкой.

— А что вы здесь делаете, дядько? — спросила учительница.

— Та видите, панночка, утомился с дороги и хотел у вас попросить воды напиться! — ответил условленным паролем Дмитро.

— В лесу столько колодцев было, — улыбнулась Паранька.

— Кто знает, какая нечисть в них плавает? Может, жабы?

— Такой парень, а боится жаб?

— А кому они приятны? — И, заканчивая эту сложную процедуру опознавания, Дмитро протянул Параньке руку.

— Добрый вечер, — тихо ответила Паранька. — Давно приехали?

— Я не один.

— А где те?

— Там, возле ручейка.

— Этой дорогой идите в лес. Я вас нагоню…

Есть такие места в Черном лесу, где даже белым днем очень страшно и неуютно путнику. Переплелись где-то вверху кроны буков и берестов, сплошь закрывая небо. Ни один луч солнца не проникает в такие места даже в самый светлый день, валуны и скалы всегда здесь влажные, папоротники достигают невиданных размеров, и в сырой этой глухомани даже грибы не растут, лишь длинноногие поганки да синеватые ядовитые их родственники, называемые слезами сатаны, выползают кое-где из-под обомшелых пней. В озерках, затянутых тиной, не живет ни одна рыба, разве только длинноногие комары, как на коньках, бегают в разводьях да уродливые тритоны ползают по дну. Еще неуютнее в таких урочищах ночью, когда все окутано непроницаемой темнотой и сыростью и даже ни одной мерцающей звезды не увидеть снизу.

…Уже долго в одном из таких влажных оврагов Черного леса у догорающего костра лежали Кучма и Кравчук. Каждому из них хотелось спать, но, боясь пропустить приход тех, за кем пошла Паранька, оба старались превозмочь дремоту. Кравчук, позевывая, сказал:

— Скоро светать станет. Люди в поле выйдут, а их все нет…

— А может, заплуталась в лесу Паранька? — сказал Дмитро. — Мне уже и кушать захотелось. Берите сало, друже Дыр. То добре сало. Заграничное…

— Заграничное… Из Ворохты! — пошутил Кравчук, принимая от своего спутника кусок сала и горбушку хлеба.

— Тише! — шепнул Дмитро.

Запел неподалеку, защелкал на опушке леса соловей. Оба слушали эти далекие и звонкие соловьиные трели, долетающие даже в этот овраг, и Дмитро мечтательно протянул:

— Как поет! Давно уже не слышал нашего соловейки! Тут, на родине, и соловьи поют, как нигде на свете!..

Кравчук ничего не сказал в ответ, хотя полностью был с ним согласен. До того как его взяли на оперативную работу, Кравчук служил на границе. И не одну ночь с наступлением тепла до той поры, пока ячмень завязывал колос, лежа в дозоре либо проверяя посты, наслаждался он в тишине соловьиным пением. И всякий раз звучало оно по-новому, но всегда успокаивая.

…Оборвалось соловьиное пение, где-то хрустнул валежник, послышались шаги. Оба путника схватили автоматы и отползли в сторону от догорающего костра.

Издали, подражая крику совы, кто-то подал троекратный сигнал.

Дмитро трижды гулко ударил в ладони, и эхо разнеслось по сырому лесу.

В отблесках догорающего костра появились Паранька в сапогах и стеганой телогрейке и с ней «боевики» Хмары Джура, Реброруб и Смок. Автоматы у них были наготове. Двое остановились, а Смок, подойдя к прибывшим, бросил:

— Слава героям!

— Героям слава! — ответил Дмитро.

— Сдавайте оружие, — потребовал Смок. — Такой порядок. Ну, прошу, пойдем с нами…

НЕОЖИДАННОЕ ЗНАКОМСТВО

В тот вечер, когда на пороге ее хаты появился давно ожидаемый курьер из-за кордона, Паранька чувствовала себя очень плохо. Все сильнее побаливало в правом боку, целый день она ничего не ела, ее тошнило. Такие боли, только послабее, бывали раньше, но учительница не придавала им особого

значения. Почти силой приведенная националистами к присяге в хате, переданной ей сельсоветом после отъезда в Польшу ее бывшего хозяина, живя на окраине Черного леса, Паранька вынуждена была выполнять поручения завербовавшего ее в подпольную сетку Хмары, потому что понимала: любое ослушание грозит смертью. Другое дело — если бы рядом был ее жених Богдан Катамай. Но он на действительной военной службе в Советской Армии, и не от кого ждать теперь помощи, потому что участкового милиционера Кокотайло бандиты зверски зарубили, а нового на его место еще из Яремче не прислали.

Вот почему Паранька, несмотря на недомогание, вынуждена была пойти к бандитам, охранявшим тайник Хмары. Она сказала им о прибытии курьеров и сама почти до рассвета не спала, ожидая, пока придут эсбисты Хмары и она покажет, где поджидают их заграничные гости.

И дальняя дорога к бандитскому маяку, и связанные с нею волнения, и сознание того, что она, невеста советского сержанта, запутана в какие-то темные загадочные дела, убыстрило течение болезни, и к утру, постанывая, держась за живот, Паранька поплелась в Яремче.

Когда она зашла в приемный покой, где уже образовалась очередь, ей пришлось то и дело закусывать губы, чтобы удержать себя от крика.

В коридоре сидели пожилые гуцулы, молодицы с детьми, повязанные разноцветными хустками жены лесорубов.