Владимир Баум – Страна людоедов (страница 2)
Вот и думайте теперь, прознай Гундомар и его свита, «чей» напиток они пьют, стали бы они столь рьяно его пить и праздновать «победу» над тем Божеством в Аскаукалисе, в честь которого и назван этот самый напиток. Ответ становится очевиден. Пьянка стояла до самого обеда, пока уже даже самые стойкие не уснули спьяну, но что-то мы отвлеклись.
Едва только пропели третьи петухи, как сумеречное ранее утро перестало быть сумеречным, а превратилось в подобие ночи – чёрные, не предвещающие ничего хорошего, грозовые тучи заволокли небо окончательно, а гроза теперь уже во всю бушевала над Аскаукалисом, сопровождаемая сильными порывами околоураганного ветра. Тогда уже всем стало очевидно, что это вовсе не Тор на своей колеснице, запряжённой двумя козлами, помчался по небу – ветер от такой «скачки» был уж больно сильным. Никто тогда не понимал в Аскаукалисе, даже самые приближенные к Богу, – настолько же они все оглупели!, – что это сама природа была призвана Господом ко страданию, подобно тому, как каждая тварь вопила на Земле, когда Иисус Христос испустил дух на кресте!, только теперь ролями со Спасителем поменялся более локальный персонаж – епископ Арий. Смерть же этот благой человек принял не на кресте, но был сожжён заживо, подобно много позже сожжённому великому магистру Ордена тамплиеров Жаку де Моле, внутри церкви Аскаукалиса. Да, не нужно тешить себя надеждами – он действительно погиб. Возрадуйся, его ненавистник! Нет, он не прошёл под каким-то потайным ходом церкви под землёй, подобно тому, как славный Зигфрид и опороченная Брунхильда не так давно путешествовали из-под дна озера по длинному тоннелю под землёй, минуя дно водоёма. Нет, его не перенесли ангелы в безопасное место. Нет, он не, как бы сказали сегодня, телепортировался в зону недосягаемости. Сначала он задохнулся от дыма, а когда его плоть и одежду поцеловало пламя – он был уже мёртв, потому и не столь сильно мучился, как упомянутый выше Жак де Моле со своими двумя соратниками. Тем не менее, останков не осталось. Да и стоящие прямо сейчас, дождавшиеся наконец рассвета (хотя «рассветом» эту пасмурную картину назвать сложно), у пепелища церкви в окружении стражи его дочь Эмма, Гизельгер и Кримхильда едва ли стали бы искать его тело – пепелище ещё слишком местами горячо, не смотря на продолжающийся льющийся, как из ведра, ливень, да и особого смысла от этого начинания не было. Вру, читатель!, Эмма не стояла… Она сидела в своём чёрном размокшем от ливня платье прямо в грязи, утопая в ней, у подножия фундамента бывшей церкви. Её каштановые, обычно пышные, волосы утратили свою пышность и теперь плотно прилегали к голове, намокшие от дождя, в такт с каплями которого текли и её слёзы – но, бесспорно, она не могла одолеть стихию воды в этом соревновании по увлажнению почвы. Все остальные же стояли, возвышаясь над рыдающей Эммой – печальная картина. Слишком много этой бедняжке пришлось пережить за последние дни. Загадка, почему эта дева не рвалась и не рыдала, подобно своей подруге Кримхильде, когда сегодня в полночь у ещё целого строения происходила мольба со стороны её подруги не убивать отца её подруги и не сжигать храм. Эмма была слишком шокирована, чтобы что-то пытаться предпринять и выказать хоть какие-то явные эмоции – теперь же она отдалась чувствам.
– Отец… – только и смогла она простонать вновь, утопая в грязи и загребая пальцами размокшую землю под себя.
– Пойдём, родная, мы нечего больше не можем сделать. – подошёл к ней и обнял за плечи её возлюбленный Гизельгер, – Ты заболеешь.
– Отстань от меня! – нашла в себе силы со злостью ответить и оттолкнуть его Эмма.
Гизельгеру это не понравилось, так как он терпеть не мог, когда с ним грубо обращаются, не взирая на положение и статус обидчика.
«Возможно, действительно её лучше сейчас оставить, а то, чего доброго, запачкает мне моё богатое платье…» – такая мысль посетила тогда Гизельгера.
Всё было проиграно. Их внутригосударственная политическая война была проиграна. Лидер их «партии» был уничтожен, его прах был погребён под этим самым завалом. Гунтер, их старший брат, в походе на войну, затеянную их братцем-королём против варинов и англосаксов. Опора епископа, Зигфрид, Бог знает, где – ушёл в поход за водной богиней в Фрейей, а вернее, за её трупом. С ним ушёл и Хаген. Да, остальные члены семьи с этим бастардом не особо ладили, но… вряд ли бы он не ужаснулся тому, что учинил в его отсутствие их брат-король.
«Или он с ним за одно?..», – с нахмуренными густыми русыми бровями вопросил сам себя мысленно Гизельгер касательно Хагена.
Нужно было что-то предпринимать, а никто из них не знал, что. Гизельгер снова взглянул на Эмму – нет, её нельзя было здесь оставлять, не в этом городе, не за одними стенами с этим монстром Гундомаром… Кстати, а где в это время он? Он в это время всё ещё занимался активным пьянством со своей лучшей свитой в местной таверне, но собравшаяся траурная процессия у остатков церкви этого, конечно же, не знала. Он победил и вкушал заслуженные плоды так, как только мог и позволяло тело со здоровьем.
Для короля Бургундии Гундомара I было очевидно, как и для столпившейся у пепелища церкви печальной процессии, так и много ещё для кого, что он отныне господин, ибо одержал полную и безоговорочную победу над умами своих сограждан и поданных, а также над своей жалкой семейкой и «христиашками», как он бы выразился. Никто не пришёл на защиту церкви, когда он пришёл её жечь. Никто не посетил её и после её сожжения, как во время посещения её останков Эммой со своим окружением, так и после – кто-то боялся, кто-то разуверился. Для остатков же «партии» Ария вся надежда оставалась теперь только на Зигфрида и его «поход».
Брунхильда
Зима, 409-й год после Рождества Христова, Эскильстуна, близ озера Эльмарен.
Она хорошо помнила это место. Казалось, это случилось с ней только вчера, а прошло уже целых четыре года с тех пор, как она была многократно использована тремя гномами в небольшой пещерке на дне этого самого озера Эльмарен, красоты которого она сейчас облюбовывала. Сейчас Брунхильду с этой пещерой разделяет не только озёрная вода, но и толстый слой льда, образовавшийся на поверхности. Зима в этом году выдалась холодной, однако Йоль (скандинавский праздник нового года, или, по-простому, зимнее солнцестояние) уже пару недель, как был благополучно был отпразднован – тогда она ещё находилась в Вестеросе, городке немного севернее Эскильстуны, в дне плаванья по реке Эскильстунаон или в дне пути верхом на лошади или даже пешей ходьбы, вместе с отцом Будли и сестрой, из-за которой Брунхильда, старшая из дочерей конунга, и находилась сейчас здесь… Но сейчас не об этом.
Принцесса ещё раз повнимательнее всмотрелась в даль, в центр озера Эльмарен, где располагалась небольшая каменная глыба, которая не смотря на дистанцию была прекрасно видна и с этого берега – именно там находился в ход в пещеру, где с ней творили блуд три похотливых гнома: два брата-кузнеца Брок и Синдри, а также их дружок, имя которого она уже забыла или и не знала раньше. Брунхильда ещё раз прокрутила в памяти, как это было ужасно. Она находилась в таком плену около двух с половиной месяцев: её поили грибной настройкой, сковывающей её силы воительницы, не давая ей выбраться. Настойка сия также вызывала и сонливость. У конунга Будли не было сыновей, потому роль сына, можно сказать, исполняла она – старшая дочь, Брунхильда. На войне она была и сейчас – стояла в полном боевом облачении: длинная кольчуга поверх германского утеплённого унисекс-платья, голову её венчал «рогатый» шлем, где вместо рогов на её шлеме без забрала и каких-либо скрывающих лицо элементов, однако с позолоченным наносником, красовались два красивых позолоченных крыла, вздёрнутых к небу – сразу было видно, здесь стоит знатная воительница («шилдмейден» – по-скандинавски переводя на русский «дева щита»), в данном случае, ещё и принцесса. Её мысли снова вернулись в ту пещеру. Тогда её спас оттуда Зигфрид. Он прикончил этих ублюдочных карликов всех до одного, а позже вывел её через потайной ход, через который эти ублюдки и приходили к ней для блудодейств. Скрывать нечего, хотя бы от самой себя, этот юноша был красив: примерно одного с ней возраста, хорошо сложен, бел, когда нужно, румян. Да и между ног у него тоже было всё нормально… Волосы его были тёмного цвета, однако же бороду и усы он брил наголо – то ли стеснялся не совсем объёмного роста юношеской бороды и усов, то ли просто считал, что так лучше, однако среди гётов, к которому народу и принадлежала Брунхильда, безбородость и безусость были признаками раба – рабов у них обривали налысо и на голове и на лице. На голове же Зигфрид не сильно отличался по росту волос от раба – был короткострижен с пробором по центру головы. Не смотря на отсутствие обильного роста волос в описанных выше местах, Брунхильда отдалась ему тогда, сама не знающая теперь, зачем, как только они покинули пределы той пещеры – аргументировала она тогда этот шаг благодарностью, но, пожалуй, не в честь принцессе гётов такое поведение, как теперь она думала. Её цветок сорвали гномы, до них она не была ни с кем, но Зигфрид всё же был первый мужчина, с кем она это сделала по собственному желанию. Кто знает, возможно, тогда она в какой-то степени решила смыть с себя ту «скверну», которую над ней учинили насильно гномы, быстро избрав на смену им кого-то по собственной воле. Тем не менее, принцесса Брунхильда стала испытывать неприязнь к Зигфриду.