Владимир Бабкин – Он почти изменил мiр (Acting president) (страница 18)

Сегодня старая таверна «Хили» гудела от новостей. Страшные фотографии в молодой «Daily News» веско словом недавно почившего классика «иллюстрировала» «New-York Tribune». Потому поэты и писатели, а также прочие литературные критики, всегда и везде отличающиеся тонкой душевной организацией, бурно переживали очередную расправу. И надо же так своевременно было опубликовать этот памфлет Марка Твена его душеприказчикам. Классика— вечна. Собственно, измученные сухим законом американские пииты и прозаики уже минут пять обсуждали именно это. Нью-Йорк город республиканский, и все сочувствовали неграм, да и отсутствие алкоголя в крови мешало обострению любых споров. Только за одним столом явно разгоралась полемика, и сотрапезники явно приступили к публичной декламации.

Энель отложил газеты. Говорили по-русски. Это интриговало и настораживало.

— Учи язык, Дэвид! Никто тебя знать не будет, если не писать лирики; на фунт помолу нужен пуд навозу — вот что нужно. А без славы ничего не будет! Хоть ты пополам разорвись — тебя не услышат. Так вот Бурлюком и проживешь! — вещал молодой не высокий блондин рязанской наружности.

— А это чем тебе не лирика? — возмутился курчавый брюнет, вероятно еврей.

Поднявшись он громко с выносом руки продекламировал:

«У Нью-Йорка глаз вставнойСмотрит им Гудзону в спинуОн качает бородойНа уме скопивши тину. Стал Нью-Йорк мне младшим братомМы играем часто в мячВ небоскреб аэростатомБез уловок и отдач.»

Сидевшие за столиком одобрительно зааплодировали. За другими столиками стали оборачиваться на единственное знакомое им слово. Энель постарался уловить как эту реакцию. Ему ещё не раз может случиться «не понимать» соотечественников.

— Давид! Ты Силен! — долговязый сосед блондина попытался приобнять еврея. Но вышло это неуклюже, похоже в чашках на столе был не только кофе.

— Вижу вжился ты в здешнюю жизнь. А по мне так здесь полно мрази, — вставил блондин.

— Вот напишешь этим буржуям на английской — будешь свой, — продолжил он.

— Не уходи! Ответь, как поэт! Самому то об Америке слабо написать? — не унимался Давид.

— Да, как с листа! —

Сергей неловко встал. Энель теперь смог его рассмотреть. Кажется, это был Есенин. Публиковали здесь его портрет в статьях о приезде русской думской делегации.

В считанные секунды лицо его просветлело, глаза зажглись, тело подобралось. Уверено и размеренно Сергей начал:

«Дело, друзья, не в этом. Мой рассказ вскрывает секрет. Можно сказать перед светом, Что в Америке золота нет. Там есть соль, Там есть нефть и уголь, И железной много руды. Кладоискателей вьюгаЗамела золотые следы. Калифорния — это мечта

Всех пропойц и неумных бродяг.

Тот, кто глуп или мыслить устал,

Прозябает в ее краях…»

Собравшиеся умолкли, и даже не понимающие слов слушали зачаровано.

«…Вместо наших глухих раздолий

Там, на каждой почти полосе,

Перерезано рельсами поле

С цепью каменных рек шоссе.

И по каменным рекам без пыли,

И по рельсам без стона шпал

И экспрессы, и автомобили

От разбега в бензинном мыле

Мчат, секундой считая доллар.

Места нет здесь мечтам и химерам,

Отшумела тех лет пора.

Все курьеры, курьеры, курьеры,

Маклера, маклера, маклера…

От еврея и до китайца,

Проходимец и джентльмен —

Все в единой графе считаются

Одинаково — бизнесмен.

Знакомые слова встряхнули публику. Впрочем, где — то за дальним столиком пытались переводить. Весьма вольно, но по смыслу, и среди аборигенов стали появляться и осознано восторженные понимающие. Энель краем глаза смотрел и за ними и старался как остальные внимающие удивлённо приоткрывать рот.

«…На цилиндры, шапо и кепи

Дождик акций свистит и льет.

Вот где вам мировые цепи,

Вот где вам мировое жулье.

Если хочешь здесь душу выржать,

То сочтут: или глуп, или пьян.

Вот она — Мировая Биржа!

Вот они — подлецы всех стран.

Эти люди — гнилая рыба.

Вся Америка — жадная пасть!..»

Русские за столом, слушали склонившись и сложив руки. Даже Давид, кажется готов был по окончании зааплодировать. Есенин вздохнул и выпалил на выдохе:

«…Но Россия… вот это глыба… Лишь бы только царская власть!..»

Лицо Давида сжалось и покраснело, руки сжались в кулаки.

— Ах, ты, гнида! — выплюнул из себя брюнет, попытавшийся во прыжке ударить блондина.

Есенин опешил. Но отстранился. Удар пришелся в плечо и, соскользнув, нападавший упал на пол.

— Бисово племя! — ожил Есенин. Но его удар прошел мимо: выше падающего Бурлюка.

Удержать равновесие не удалось, и блондин упал на брюнета. Началась схватка в партере.

— Царский прихвостень!

— Анархист!

— Кацап!

— Жидовская морда!

За толпой Скарятин не видел схватки поэтов. Но глухие удары, говорили, что размаха ударам не хватало,

— Гнида! Кусачая!-

— Аааа —

— Step aside! Step aside, I say!* — отреагировала наконец охрана бара.

Собравшие уступили дорогу. Михаил на секунду увидел, что один из поединщиков полностью лишен второго свободы. Есенина окровавленной рукой прижимающего лицо Бурлюка к полу, а второй крепко сжимающему ему промежность.

Разойдитесь! Разойдитесь, я говорю! (анг.)

Глава 7. Город который никогда не спит