Владимир Авдошин – Деревенская молва (страница 3)
– Ну, считайте, что в отпуск, – ответила она в их же тоне и, перетащив все книги на саночках к себе домой, повесила объявление: «Библиотека работает. Так же, как и всегда. С 9 до 18 часов. По новому адресу: «Мошницы, дом 19».
И они начали ломать вторую половину школы.
Дальше по той стороне идет дом Моренка. Крепкий такой мужик был в советское время. Как все характерные, когда это разрешили, ушел из колхоза в город. Заработал там квартиру. Работал на стройке. А сейчас на пенсии вернулся к себе домой. Дочери-то выросли. Двухкомнатная квартира на троих – на мать и двух дочерей – в городе только-только.
А он, значит, сюда, в деревню, раз пенсионер. А без работы и в одиночку он жить не смог – запил. Лечили. Запил опять. Лечили. Опять запил. Отвезли в Клин.
Следующий дом – на углу. В советское время, когда мы начинали с матерью жить в деревне, там собиралась компания смурных людей, всегда недовольных, что власть урезает их право на спиртное. Они умели тунеядствовать, пьянствовать напротив магазина и собачиться с продавщицей.
Среди них был наш постоялец, который объявил жене, что будет сторожем нашего дома и поживет в нем в наше отсутствие.
В доме, рядом с которым собиралась эта компания, кто-то жил, но потом сдал в аренду строителям. До них в деревне опять была нужда. То материалы подвозят, то мужики ходят с пилами. Компания эта и развалилась. Неудобным стал «пятачок» на углу. Непрошенный наш сторож подался в город. Продал свой дом и распорядился с деньгами так, как посчитал нужным – пропил, должно быть, выручку. Его некоторое время видели в городе, но недолго.
С жителями следующего дома я не успел познакомиться. Спустя годы мне миссионер Валера сказал, что там живет Морковкина (я не шучу, это подлинные деревенские фамилии). У нее было три инфаркта, и она в предсмертном состоянии.
А я думаю: как же так? Старый дом они обновили – поставили фазенду со стеклянным обзором – хочешь сам живи, хочешь народ собирай, а у нее такая драматическая судьба. Три инфаркта. Вот и не успел познакомиться, не записал ее жизненные итоги. А ведь деревня нуждается в этом. Мы не хотим это знать, а деревня нуждается. Иначе получится как в городе: все живут рядом и никто ни о ком дальше своего носа не знает.
Но это дело города. А деревня всех своих должна помнить. И не только людей, а и дома сохранять. А если не сохранились – то хотя бы описать, как это было и из чего состояло. Это – моя максима. Я ею занимаюсь. Так, по велению души, как говорится.
Да вы сами пойдите на холм предков и обернитесь на этот дом, стоящий за речкой. Большая поляна, несколько дерев. Ничего не мешает взойти солнцу на востоке и зайти на западе. И весь день на этом лугу солнце. Луг венчает большая открытая веранда и дом при ней и великолепная сосна, что редкость в нашей местности – сосен здесь мало.
Далее идет новый белокирпичный дом с пушкинским фонарем XIX века на столбе перед входом. Туда похаживал Микки времен своей наивной доармейской жизни. Ходил с другом вызывать девушку-ровесницу, осетинку. Потом они шли в лес стрелять по консервной банке. Такие у них были прогулки.
А теперь он отслужил свое, отстрелял свое и, мне кажется, успел вернуться вовремя. А девушка вдруг отсюда уехала навсегда. Только пушкинский фонарь каждый поздний вечер включен. Что-то мне говорит, что это разбитая первая любовь. Но чем и кем – я не знаю. Сейчас, по сведениям женщин из очереди, там живет её мама.
А дальше живет большой нахал Толик, внутренне преданный нашему государственному любимцу Королеву. Толик божится, что Королев прогуливался перед своим домом, а навстречу шла с маленьким Толиком в коляске его мама. Королев, по-хозяйски откинув покрывало и увидев Толика, добродушно сказал:
– Я буду его крестным!
И не мудрено! В районе, где находился дом Королева, могли жить только проверенные люди. А мама Толика мама была парторгом предприятия. И якобы действительно Королев приходил на его крестины.
Мне нравилось в Толике, что он – первоклассный сварщик и всю жизнь проработал в этой профессии. А так же, что он следит за своей половиной дома – обил её сайдингом. А всё остальное мне в нем не нравилось: сильно пьющий, скандальный с женой. Видно, что каждый раз она в сердцах уезжает от него в город. А он живет воспоминаниями – какая его мать было отличный парторг и какая у них была дача во Владимирской области. Там на даче он провел с мамой всё детство.
А во второй половине этого дома живет Чибисова. На десятый год жизни в деревне мы вынужденно познакомились с ней.
На Дальнем Востоке она была лейтенант, у нее был взвод солдат приграничной службы. И наш Чибисов был вызван туда солдатиком проходить срочную службу.
Ну, как солдатиком? Он крупный такой был солдатик – 190 на 90. Влюбился в нее и забрал после армии сюда, в свою деревню. А это очень почетно для лейтенанта пограничной службы, которая уже пользовалась японской косметикой. И мы всё это по приезде лицезрели. И было это лет пять, не меньше. Мы так привыкли к ее лицу с японской косметикой, которую ей слали с Сахалина, что даже не узнали её на платформе.
Какое-то простое лицо. Она что? С ума сошла с таким лицом выходить из дома?
Нет, с ума она не сошла. А просто возраст вышел, и она оставила это женское баловство.
А муж покладистый оказался. Не пенял ей на это. Как пришел из армии – сразу пошел работать в город охранником в магазин. Там безбедно и проработал. И было у них два сына. Можно сказать, всё было у них хорошо. А тут ковид и один сын умер. И она пропала с улицы. Нет, еще как-то я видел – она за виноградом приходила под ручку с мужем. Еще бодрилась. А потом не смогла. Затворилась – и всё.
А как бухгалтерию она у старосты вела!
Встречают меня раз растерзанная женщина и потерянный мужчина.
– Не знаете, как мне по этому адресу пройти?
Я думаю: там, как в Шанхае. Не разберешься в нашем новом поселочке за церковью.
– Пойдемте, говорю, к Чибисовой, она всё должна знать.
Приходим – и точно! Достала амбарную книгу и всё-всё, куда идти, рассказала.
А растерзанная женщина была в телефоне. Она, плача, просила найти мужчину дом и что-то туда передать. Он ко мне на дороге обратился, а я его к Чибисовой. Ну, она свой лейтенантский класс работы с заграницей и показала – всё сразу нашла.
Жалко, что затворилась. На деревенской дороге осенью каждый собеседник наперечет.
Ну, а насчет дел у старосты… Староста нашел себе нового помощника в лице Кости Зорькина. Тот, может, не силен в бухгалтерских записях, но словесно доказателен, если нужно что-нибудь утрясти.
А теперь – о молдаванке Доне.
Очень аккуратная женщина. Мы с ней и её сыном встретились при драматических для их кота обстоятельствах. Кот залез на большую липу и не слезал. Они в Молдавии жили, а там что-то про Россию стали плохо говорить. Ну, терпели, пока жив был муж. А когда его ударило током насмерть, уж не знаю, как это получилось у него, электрика, – решила она с сыном ехать в Россию и на последние деньги купить хоть полдома где-нибудь.
Купила Дона полдома в Глаговках и пошла искать себе работу. А тут мы прибежали спасать кота. Они говорят – мы пробовали уже, пусть сидит, пока у него страх не пройдет. Потом мы его заберем, не волнуйтесь. Мы недавно приехали, и кот испугался собаки.
Работа ей нашлась в поликлинике – вешать пальто. А сыну, как было слышно, – в рыбный разделочный цех, разделывать и пакетировать рыбу. От себя они завели курочек. И так хорошо у них пошло, что по деревне стали яйца покупать, кому охота домашние есть. Сима с удовольствием покупала у них. А потом Иргиз им перебил рынок, когда завел свою птицеферму, большую и зоопарковую, где все дети улицы могли любоваться индюшками и утками.
Молдаванка Дона попросила Любаню найти ей мужа, раз к Любане такой сочный украинец приезжает дня на три-четыре. Любаня умеет спроста говорить с женщинами.
– Хорошо, как подвернется – я тебе сообщу.
Ну, Дона стала ждать. А Любаня всё не идет и не идет. Изнервничалась Дона.
А тут бежит Любаня.
– Есть! Вот тебе адрес! Езжай в город – встретишься.
Дона после свидания и говорит ей:
– Нет, скучный. Мне бы такого, как у тебя.
Любаня пошла, обалдев, домой. Как в ресторане хочет! Это же не шашлык, чтобы выбирать!
Ну, тем и кончилось.
А мальчика дониного, говорили, сильно ударила смерть отца, и ему врачи не советовали жениться, а советовали жить при матери.
Так вот. А что касается второй половины дониного дома: хозяев всё не было и не было. А потом вдруг появились летом. Да с малыми детьми! Да с мужьями! Человек шесть.
Дона спрашивает:
– Может, вы нам продадите половину?
– А мы все рожали, а теперь сюда будем детей возить, так что продать не можем. Были бы деньги – мы бы у вас еще подкупили.
Словом, Дона поняла, что придется остаться при своих и терпеть восемь человек за стенкой.
А тут еще её мать приехала из Молдавии на дожитие. Как и договаривались. Тихая такая, ласковая, всё на стульчике у калитки сидела в летнюю пору.
А у Доны характер твердый. И в гардеробе в поликлинике никто не стал бы её держать, будь она мягкой. Там только давай, наваливай да побыстрее! Одно хорошо: рано уехав, она успевала на последнюю перед перерывом электричку.
Так же делала и соседка, с которой она сошлась именно на этой почве. Соседка работала медсестрой в той же поликлинике и была замужем за главврачом «Скорой помощи» аэродрома. И тоже успевала на эту электричку. И они, отработав, победно шли в 11.30 к своим кастрюлям, веникам и белью.