Владимир Авдошин – Деревенская молва (страница 5)

С удовольствием баба полила на кафедре в последний раз цветы, забрала свои манатки из шкафа и тоже сделала кафедре подарок: вымыла полы. А потом легко перепорхнула из Москвы в Оксфорд (мысленно, конечно) к своим одногруппникам, где близкие ей по интеллектуальным устремлениям студенты, а теперь профессора Н. и З. читают лекции, и загорелась старой, новой и опять старой идеей непротивления злу насилием.

Как раз для современной жизни, подумала она, идея эта очень важна. Когда власть в России подавляет оппозицию – опять зазвучал Толстой. Нельзя лучших представителей нации уничтожать по идейным соображениям, как уничтожили в 1917 году: ты неправ, у меня идея другая и будет по-моему, потому что у меня оружие.

Баба испытала большой полет мысли, но тут зазвонил телефон, и ей сказали, что если она надумала свою дочь отпустить на работу, то с завтрашнего дня ей придется взять в деревню внучку Агнию.

Мама Агнии до сих пор удивляется, что её зовут мама Женя. Ей все еще хочется быть просто Женей. Она – театральный критик. А папа Вася – главный дворник города Одинец. Стоит привратником у исполкома рядом с Лениным и основавшим этот город заслуженным боярином Одинцом. Пруд с утками перед исполкомом, необыкновенный розарий и большой развлекательный центр под открытым небом – карусели, качели, шведские стенки вплоть до самого стадиона – фронт его работ. За это начальство разрешает ему взять отпуск летом, чтобы он съездил на родину в Курск и навестил старушку-маму. А это – согласитесь! – с малым ребенком – большое подспорье для главы семейства. Тем более что героический период у него остался в прошлом, на Болотной, где в последний раз оппозиция сказала авторитаризму: «Нет!» и была разгромлена.

Он сильно переживал из-за этого, но молодому человеку всегда есть утешение в любви. А любовь привела к ребенку. А радость от ребенка удерживает его в семье. А разве стабильный родитель – не самое большое достижение в жизни? А если у жены – непоседливая работа, кто-то ведь должен цементировать семью? И главный дворник города – это хорошая должность для укрепления семьи. Надо только согласиться, что шабашничество закончилось, теперь он – рабочий по благоустройству города и родитель. Даже если какие прекосы будут, начальство его никуда не отпустит, потому что он – жуткий трудяга. Корневой, деревенский.

А театральному критику – ни до чего нет дела. Командировки большие и малые. Малые – по городу, большие – по России. Ведь театров много, все надо охватить. А кто ж с ребенком останется? У отца есть почетная обязанность быть стабилизатором семьи. А ребенок, разумеется, поедет к бабе-огороднице.

Выйдя из электрички с бабушкой и идя с ней, как в городе, по асфальтовой дорожке, Агния заметила, что на станции кто-то стоял и что-то сказал бабушке у изгороди. Она ведь девочка большая и знает, что людей должно быть много, как в городе, что они ходят в разные стороны, но потом она всё равно останется с бабушкой.

Но некая тень почему-то пошла за ними. И в проулочек пошла за ними, и к дому. Агни пыталась забежать в комнату, чтобы отделаться от этой тени, но тень приперлась и туда. Бабушка вышла на терраску и начала собирать на стол. Они даже поели спокойно вдвоем. Агни ведь большая, она понимает, что мама на работе, в командировке, и ей следует один день провести с бабушкой, и потому не волновалась. Но когда бабушка сказала: «Пойдем гулять» и они вышли за калитку, то тень опять появилась. И тут уже Агни не выдержала и начала грубо обзываться на тень для того, чтобы та знала свое место. А место её – вне их дома и участка. Место прохожего, который встретился и расстался. А если тень настаивает и идет за ними, то Агни состроит воинственное лицо и начнет прямо на улице во весь голос кричать обзывалку:

– Мумука ты!

Дедушка хотел пошутить:

– А ты – бебека!

Такой наглости от тени она не ожидала и поэтому ругалась до тех пор, пока у нее не кончились силы, и она, отвернувшись и держа бабу за руку, не дошла до детской площадки. Там она собрала комплименты, прыгая в песок, в надежде, что тень всё же уйдет, но тень не только не ушла, но проводила их до дома и вошла с ними в дом.

Это совсем обессилило Агни. Баба десять раз её укладывала спать, двадцать раз убаюкивала, но Агни спала плохо и баба увезла её обратно в город на передышку.

Вернувшись к родителям после пребывания у бабушки, Агния ушла на балкон и листала там десять минут книжку.

Родители были в недоумении.

Стала неприхотливой в еде: могла съесть кабачок с яичницей, что раньше даже невозможно было себе представить, и не переживала, если обляпывала одежду.

Во второй приезд Агни баба, смотря ей глаза-в-глаза, начала петь другую песню:

– Не надо устраивать дискриминацию деду, как вы устраивали мне в городе – «Ты что же? Бабушку боишься? Уже полюбила бабушку? А о маме забыла?» Здесь, в деревне, будет не так!

В городе царил Гештальт. Тетка Катя, с которой баба начинала спорить прямо с порога, печется об эмоциях ребенка.

– У Агни страх и она должна его прожить!

– Ребенка надо тянуть от страха к интересу, а не топтаться бесконечно на переживании страха. А интерес нужно развивать дальше, двигаться к некоей большой цели, желательно коллективной, на долгие годы, – не соглашается баба.

Раньше, может быть, баба и хотела бы поспорить со своей старшей дочерью, но у нее не было сил – кафедра, деревня. А теперь она ушла с работы и с удовольствием встряла в семейные, почти студенческие, диспуты.

Дочь хочет, чтобы страх был отдельно, а радость отдельно. А Агнии кажется, что когда она с мамой и папой – у нее радость. С бабушкой радость – иногда. Больше радости нет ни с кем, а страх вступать со всеми в отношения остается всегда.

Баба с дочерью ни до чего не договорилась, и Агния вернулась в деревню. И вот тут, на платформе, баба и сказала:

– Не надо бояться дедушки. Тебя же никто не обижает.

Массированное бабушкино повторение начало потихонечку сдвигать представление Агнии о тени. Тень стала превращаться в дедушку. Не сразу и не до конца. Немножко она его еще боялась. В следующий раз подружусь, думала она. А бабушка никак не могла успокоиться и всё звонила дочери.

– Что толку в вашей жалости? Вести надо человека! И долго! А из своего опыта я тебе скажу: мужей вообще всю жизнь надо вести. Они хуже малых детей и боятся пустяков в сто раз больше, чем мы, женщины. Если на поводу их страхов идти, никакой с ними семейной каши не сваришь.

Но дочь опять бралась за свое, раз она Гештальт, а баба опять за свое, раз в её руке Агуськина рука. И так у них шло до бесконечности. Но Агния отвлеклась на кошку и выключилась из их спора.

Счастье блаженного Александра

В прошлом это была московская семья бизнесменов. В ней было три брата и одна сестра. Все они сделали серьезную денежную карьеру. Только младший, четвертый брат, почему-то стал актером и играл в химкинском театре.

Химки претендовали когда-то на роль второй Москвы в наших отношениях с учеными Америки по поводу атомного оружия. Жить в Химках в надежде, что когда-нибудь их присоединят к Москве, было престижно. Этого не получилось, но об этом мы расскажем позже, когда доберемся до рассказа о блистательном модельере Анфисе.

Три брата и сестра скептически отнеслись к актеру областного театра, но ничего не сказали. В конце концов, это не запрещено. А что он родил ослабленного ребенка – пусть этим занимаются врачи и наша мать, теперь уже бабушка.

Она им и занималась: семь лет водила его в музыкальную школу. Она же просила дирекцию музыкальной школы разрешить внуку после окончания музыкальной школы один раз в неделю продолжать ходить на оркестр и играть там второй скрипкой на общественных началах.

Александру разрешили ходить бессрочно, по воскресеньям, в качестве исключения, в оркестр, желая занятости юноше, который не может работать. Это была его занятость.

Потом, к сожалению, брат-актер умер. А тут нагрянула перестройка, и разрешили продавать с аукциона такие вещи, как деревенская школа, а к ней в придачу и дом учителей. Одни разворотливые люди стали покупать доли, на которые разделили школу, а другие разворотливые люди купили оптом доли дома учителей.

Братья купили дом, пока еще работали, и сказали своей старшей сестре:

– Занимай дом, а заодно возьми блаженного Александра с собой. Мы не согласны со своим младшим братом. Он, не спросясь нас, навязал нам племянничка в таком сложном психическом состоянии. Но мы и не жилы. Мельчить не будем. Если он наш родственник – мы его на улицу не выбросим. А муж твой – ну ничего, разомнется, будет возить его по воскресеньям на оркестр в музыкальную школу. И бабушку, понятно, никто не выселяет. Пусть к внуку приезжает и к нам наведывается. А если преставится, то пусть твой муж в деревне присматривает за ним. А потом, глядишь, и у нас пенсия выйдет, и наши жены его со двора не выгонят.

И стал блаженный Александр жить в деревне. Стал выстраивать свою интеллектуальную жизнь и свое свободное время.

Ему понравилось ходить в церковь. А еще он начал искать себе предпочтительную группу общения. И выяснилось, что такая группа есть. Это – дети от трех до семи лет. Он ко всем к ним подходил и, извиняясь перед родителями, учил их в песочнице на детской площадке складывать из бумаги лягушек – оригами. В его исполнении они смешно прыгали. А детей приучал к терпению и запоминанию последовательности складывания. Он беседовал с ними, в том числе и на религиозные темы, потому что считал, что родители опаздывают с религиозным воспитанием детей, считая, что светского образования им достаточно. А когда открылась воскресная школа, приглашал в нее родителей с детьми, чтобы религиозное образование не задерживалось, как не задерживается светское.