Владимир Арсеньев – Сквозь тайгу (страница 3)
Кстати, о жестоких колонизаторах. Владимир Арсеньев сумел сделать удивительную вещь – под его пером по-настоящему оживают коренные народы Дальнего Востока: нанайцы, гольды, удэгейцы, орочи. Существует множество отечественных историко-географических и художественно-этнографических отчетов и трудов, в том числе очень увлекательных и популярных: от произведений Степана Крашенинникова до книг Юрия Сенкевича. Но мало у кого в книгах «туземцы» изображены такими «живыми», далекими от литературных штампов. Однако рассказы и повести Владимира Арсеньева обладают еще одним удивительным качеством: они начисто лишены европоцентричности и колониализма. Арсеньев «по всем признакам»: прочитанным книгам, полученному образованию, усвоенным мнениям и научным теориям того времени, – непременно должен был влиться в русло колонизаторской идеологии. Но этого не произошло! Арсеньев пишет о малых народностях не как «белый друг», а как сосед по лесу – такой же странник и охотник, как они. Конечно, это не так. Конечно, Арсеньев описывает верования, привычки, быт и костюмы, промыслы и жилища аборигенов как ученый: с дотошностью и сдержанностью исследователя. Но в книгах, подобных арсеньевским, так часто примешивается к самым возвышенным, к самым справедливым суждениям и словам этот «взгляд свысока», еле уловимый дух «бремени белого человека». Его яснее всего сформулировал Редьярд Киплинг, и именно с этих позиций превосходства над «дикарями» написаны сотни прекрасных книг и снято множество фильмов. В XXI веке мы воспринимаем этот дух колонизаторства, как исторический фон, как часть стиля, но это куда более глубокое явление. Конечно, искусство приукрашивает действительность, реальный-то колониализм – это настолько чудовищно, что даже не хочется об этом писать[8]. Но мы читаем об Индии у Киплинга, об Африке у Гумилева, и не вспоминаем о реальном положении дел в краях, куда «пришел белый человек». Что же мы видим у Арсеньева, когда он описывает коренные народы? Во-первых, эти люди ему действительно интересны: он замечает образность их речи, их чувство юмора и особенный, практичный ум: смекалку, необходимую для выживания. Во-вторых, Арсеньев сталкивается с бедами и горестями этих людей, не закрывает глаза на бедность и простоту быта, но без высокопарных слов описывает условия их существования, где зачастую само выживание уже есть подвиг. Тут необходимо упомянуть об одной тяжелой теме, связанной с Приамурьем, Приморьем, Дальним Востоком и освоением этих земель. В дореволюционные годы в этих краях обитало большое количество этнических китайцев, не имеющих никакого разрешения проживать в границах Российской Империи. Независимо от предпосылок этой ситуации к началу ХХ века была она очень скверная: значительная часть «нелегалов» разных национальностей обирала и третировала местные малые народности, занималась браконьерством, контрабандой, разводила бесчисленные опиумные плантации. Как они относились к «соседям» и к природе – несложно догадаться, их можно понять: ведь «чужое – значит ничье». Важно отметить, что речь идет не о собственно «хунхузах» – бандитах, наводивших ужас на население края. Бандиты-то были зверьем без всяких оговорок, а вот браконьеры и наркоторговцы, говоря современным языком, были злом, маскировавшимся под «честную бедность». Вот какие «китайские фанзы» жгли солдаты в экспедициях 1911–1914 годов, вот какие браконьерские снасти конфисковали и ловушки разрушали! Опиум, рэкет, контрабанда. Увы, вполне современная и понятная история. Поэтому-то и экспедиции были тайными. А среди «задержанных и депортированных» были и китайцы, и корейцы, и русские, и, как это ни печально, местные. Преступность не имеет национальности. О китайцах в целом, конечно, ничего дурного эта грустная история не говорит, но, кто бы ни были по национальности эти люди – они вели себя в тайге и в горах именно как колонизаторы. И совершенно напрасно позднее обвиняли Арсеньева в «великодержавном шовинизме»: он смачно описывает убожество и разгильдяйство быта русских поселенцев, сравнивая их с китайскими и корейскими хозяйствами. Я вот все думаю: может быть, именно столкнувшись с такими, совсем не романтическими сторонами жизни, увидев хищный оскал такого поведения человека, Арсеньев окончательно избавился от «колониального оттенка» чернил в своем писательском ремесле? А что до «мирного сосуществования народов», то совсем в другом жанре, в другие годы Лев Николаевич Гумилев описал такой этнологический феномен, как «химера». Это общественное явление, при которым искусственными обстоятельствами объединяются разные этносы, и эти «части» никогда не срастутся в целое, живут в мучениях, подобно геральдическому чудовищу. Впрочем, на Льва Гумилева серьезные историки предпочитают не ссылаться: фантазер, скорее писатель, чем ученый. Кто знает!.. Арсеньев увидел и описал многое: нет ли в его книгах важных пророчеств об исторических судьбах этих земель? Не берусь судить, но одно знаю точно: Владимир Клавдиевич Арсеньев сделал для коренных и исчезающих народностей Дальнего Востока больше, чем кто-либо другой за всю историю контактов края с европейской цивилизацией. Тут и научные достижения на посту директора Хабаровского краевого музея имени Н. И. Гродекова, и в Обществе изучения Амурского края, и на должности Комиссара по инородческим делам, и коллекции, собранные им, и книги, и общественная деятельность. Так Арсеньев стал проводником между мирами русской и шире – европейской культуры, и удивительным миром народов Приамурья, Манчжурии, Хабаровского края, Приморья, и всего Дальнего Востока.
В смутные годы революции, иностранной интервенции и гражданской войны мало кому удалось сохранить не только дело своей жизни, но и остаться в стороне от схватки. Здесь мы вступаем на тонкий лед оценок и гипотез, но можно с уверенностью сказать: насилие и жестокости этих событий Арсеньев не поддерживал. Его карьера военного вообще была исключением из правил: в качестве особого, экстраординарного случая ему было дозволено заниматься исследованиями и научной работой, числясь в армии, даже продвигаясь в званиях по службе, при этом будучи совершенно освобожденным от любых военных обязанностей и военного подчинения. Действительно, уникальное кадровое решение! В советское время он продолжил заниматься изучением края, совершил продолжительные экспедиции, много работал над статьями и книгами, но над ним «нависало» проклятье неблагонадежности. Сколько талантливых людей погибло в мясорубке ХХ века, сколько светлых умов было загублено непосильной ношей разрухи, голода, тягот изгнания. А Арсеньев уцелел. И подал пример, мне кажется, даже не трудами своими, и даже не смертельно опасной помощью «и тем, и этим» в годы оккупации и смены властей. Как писал Максимилиан Волошин:
Самóй своей жизнью и судьбой он соединил две непримиримые ни в чем эпохи, два «исторических континента», обеспечивая преемственность научного знания, поддерживая авторитет научной работы и демонстрируя непрерывность любви к краю, который навеки покорил его сердце. Так Арсеньев стал проводником для многих, чьи души были опустошены, и кто не видел в будущем никакого просвета. Он словно соединил прекрасные черты, что были присущи лучшим людям царской России и строителям новой жизни в советском государстве: смелость, честь, бескорыстие, беззаветную преданность родному краю, любовь к людям… Такое сочетание, конечно, иллюзия, но основанная на подлинном характере Владимира Клавдиевича, на его книгах и его реальных поступках. В литературе есть так называемая «проблема положительного героя». Не секрет, что эгоистичный, но умный и смелый негодяй часто обаятельнее честного малого. Как говорится, «женщины любят проходимцев». И положительного персонажа, особенно в повседневном быту, в работе и в труде, изобразить писателю намного сложнее, чем мерзавца, или авантюриста. Так уж все устроено. А. Лазарчук и М. Успенский в фантастической повести «Посмотри в глаза чудовищ», возможно, отчаявшись найти подходящий облик и характер положительного героя в глухое советское «безвременье», «воскресили» Николая Гумилева (в третий раз его тень появляется на страницах этой статьи!). Якобы поэт избежал расстрела, и теперь живет, охраняя в составе некого тайного общества свое изменившееся до неузнаваемости Отечество от зловещих врагов и разных напастей… Что ни говорите, а что-то в этом есть, и если за гробом будет позволено заниматься своим любимым делом, то «мирный воин» Арсеньев и георгиевский кавалер Гумилев могут встретиться, и, возможно, даже отправиться вместе в новую, невиданную экспедицию. Им есть, чему поучиться друг у друга…
И завершить свой пестрый рассказ я хотел бы цитатой: «Увидев жука, Мулинка вдруг сорвался с места и принялся ловить его с таким видом, как будто он представлял собой большую ценность. Зная, что туземцы довольно равнодушны к насекомым, я очень удивился, почему Мулинка ловит его так старательно, и стал ему помогать. Общими стараниями мы поймали жука. Это оказалась бронзовка золотисто-зеленого цвета с белесоватыми черточками на задних частях надкрылий. Получив насекомое, Мулинка тотчас посадил его в коробку из-под спичек и спрятал за пазуху. При этом объяснил, что бронзовка есть душа сохатого, который сейчас где-нибудь спит. Проснувшись, лось отправится искать свою душу и сам придет к нам на бивак. Каждый охотник знает это, старается поймать бронзовку и носит ее с собой до тех пор, пока не встретит лося, что обычно случается на второй или на третий день»[9]. Книги Арсеньева представляются мне таким вот драгоценным «золотисто-зеленым жуком», который спрятан в коробке и ждет своего часа, потому что это не просто светлячок, или другое насекомое, – это могучий дух, который скрыт до времени. И если книги Арсеньева прочитаны в юности, то, когда придет этот час встречи с величественным испытанием: с будущей профессией, с призванием, с важным выбором, или дальним путешествием, этот талисман поможет справиться с волнением и твердо ступить на тропу. Проза Арсеньева – это проводник, без которого путь жизни и труден, и опасен, и скучен. А с таким талисманом, с таким проводником, и охота будет доброй, и духи милостивы, и рука тверда, и сердце горячо.