Владимир Андреев – Свидание (страница 43)

Весь ноябрь и декабрь Коля находился в учебном полку, писал часто и хвалился успехами. В думах матери, перечитывавшей много раз его письма, вставал день, когда обучение будет закончено и Коля поедет на фронт. Ей и в голову не приходило, что это случится так быстро.

Вскоре после Нового года, десятого января сорок второго, она работала в утреннюю смену. А после смены вместе с другими женщинами ходила на станцию разгружать дрова. Домой вернулась в потемках. Замерзла. Едва успела согреть кипятку — стук в окно. Подумала, Клава — соседка. Спустилась по ступенькам к входной двери и уже собралась крючок откинуть, да вдруг решила спросить:

— Кто это?

И до сих пор не знает, как устояла, как сердце у нее тогда не выпрыгнуло из груди. В дверях стоял Коля — ее младший сын.

— У меня, мама, в распоряжении десять минут…

Электричество вечером и на ночь выключали, а от керосиновой лампы свет слабый. Надо бы что-нибудь собрать на стол, а ноги у нее будто отнялись. Сели на диван, она от радости и слова не может сказать — соображает лишь одно: десять минут в его распоряжении. Коля, видно, первым пришел в себя.

— Как ты живешь, мама?

— Ничего… Хорошо, Коля.

— Как Игорь?

— Игорь на заводе. День и ночь работает.

— А что Александр пишет? Как Арся?

— Пишут, Коля…

Будто ветром каким из головы ее выдуло все. Надо бы самой спросить, как да что у Коли, да заставить выпить кипяточку или съесть чего-нибудь. А она сидит, и в голове только одно стучит: «Десять минут, десять минут…» Когда опомнилась, он уже встал и шинель поправляет:

— Больше не могу, мама. Эшелон на вокзале.

— Куда же вас?

— На фронт, мама, — сказал весело и улыбнулся как прежде, когда, бывало, рассмешить хотел.

— На фронт?

— На фронт, мама, — повторил он. — Бить фашистов.

Тут она бросилась к горке: хоть какой-никакой гостинец ему дать на дорогу. А в горке пусто. Пусто, и все. Как назло так случилось, что даже хлеба у нее в тот день не было.

— Да что ты, мама! Ничего не надо, — воскликнул Коля. — Ничего не надо мне. Ты себя береги!

Расцеловала она его на дорогу, перекрестила и снова расцеловала. Он уже нервничал, торопился. Во двор вышли вместе, до ворот он рядом шагал. А как вышли за ворота, поцеловал быстро и бегом в переулок, чтобы, значит, попрямее к вокзалу побежать. Она за ним следом засеменила, все порывалась нагнать, да и мысль такая была: вдруг эшелон-то сразу не уйдет, вот и побудет она еще немного со своим Колей. Да где там — ноги не те, чтобы так быстро успеть. Воздух морозный, всю грудь обжигает. Задохнулась, сердце зашлось. Присела на лавочку, даже снег не смела — заплакала, не стесняясь никого. Да никого рядом и не было в тот вечерний час на тихой улице, где она плакала. Никого, только сугробы да занесенные дома кругом, и ни одно окошко не светится, потому что война…

Таким было ее последнее свидание с сыном.

А потом потянулись долгие дни ожидания писем…

«Мама, я в минометном взводе. Все хорошо. Гоним фашиста…»

«Мама, береги себя! За меня не беспокойся…»

«Прочитал твое письмо, мама, и будто побывал дома, посидел с тобой за столом…» — это Коля писал в мае сорок второго.

Через два месяца она получила официальное извещение: пропал без вести. Она уже не помнит точно, когда именно Игорь сходил в райвоенкомат. Он не принес оттуда ничего нового, но в душе матери поселилась с тех пор маленькая надежда: вдруг Коля живой. Мало ли оказывается всяких случаев — потому и написано в бумаге так неопределенно.

Пришли с фронта Александр и Арсений. Мать услышала от соседей: вернулся из плена Витька Басов. Этот Витька Басов, очень похудевший и злой, объяснил ей, как дважды два, насчет разных обстоятельств, когда наши солдаты попадали в плен, а товарищи ничего об этом не знали и убитыми не видели. Вот и шла в штаб отметка: пропал без вести. Он сам попал в плен, когда находился в сторожевом охранении. Немцы пошли в атаку, его напарника убило прямым попаданием снаряда, а самого Витьку контузило. Очухался — а вокруг немцы.

Мать, конечно, размышляла насчет судьбы своего Коли и даже спросила у Басова, как же он жил в плену. Но Витька на этот вопрос не мог ответить, к нему подкатила его контузия, и он вдруг начал сильно заикаться и дергать головой. Мать ничего не поняла из его бессвязных слов, кроме одного — что Витька тяжело болен.

Она вернулась от Басова, задумчивая и подавленная. Два года прошло с конца войны, а об ее Коле никаких вестей. Александр поначалу еще надеялся: «Погоди, мама, разберутся с людьми, все узнаем». Куда-то писал, требовал. Ответы приходили до обидного одинаковые: «Ничего нового, к сожалению, сообщить не можем…» Игорь был настроен более примирительно:

— Ну что вы, в самом деле! Столько людей переворошила война — попробуй тут найти!

— Что значит «найти»! — вспыхивал Александр. — Что это тебе — соломина?!

Еще прошел год. Потом еще и еще… Мать так ничего больше и не узнала про Колю. Она уже привыкла считать про себя, что ее младший сын жив, вот только никак не отыщется. И поэтому бумага, которая пришла к ней в том году, свалилась как снег на голову. То было опять же официальное сообщение, в котором говорилось, что рядовой 114 стрелкового полка Николай Морев погиб смертью храбрых в бою под Волховом 27 июня 1942 года и похоронен в братской могиле около деревни Яковлевское.

3

Когда Арсений получил письмо от брата (дома у него телефона не было), позвонил с работы к Серафиме в магазин. Вообще Серафима предупреждала насчет звонков, покупатели устраивают гвалт, если кассир уходит со своего места. Но это был особый случай. После того как Серафима вышла из кабинета заведующей, где находился единственный в магазине телефон, две продавщицы, стоявшие у прилавка, многозначительно посмотрели друг на друга. В торжественном молчании прошла Серафима к своему закутку, пробила чек за горшок с головкой кактуса, отдала, не глядя, чек девчонке, решившей украсить свою комнату хилым отпрыском далеких пустынь; так же не глядя, отсчитала сдачу и, склонившись, застыла над кассой, шелестя в ящике денежными бумажками. Этот шелест и смутил прежде всего продавщицу Малкову. Шелест бумажек в сочетании с сосредоточенно-скорбным выражением лица Серафимы вызвал в Малковой два соображения: или Симочке приходится срочно долг кому-то отдавать или кто-то попросил взаймы, и отказать нельзя. Все в магазине знали манеру Серафимы залезать в долги, и Малкова почти уверилась в своих подозрениях, но тут совершенно неожиданно Серафима дважды стукнула ящиком, то задвигая его, то снова выдвигая, и сказала, что в пятницу кому-то придется посидеть за кассой, так как она не выйдет на работу.

— Что случилось, Симочка? — спросила Малкова.

Серафима не успела ответить: в магазин вошел молодой человек в очень тесных джинсах, было просто непостижимо, как он ухитрился натянуть на себя эти джинсы. Молодой человек при всеобщем молчании выбрал букетик желтых ромашек, кинул на тарелку в кассу двугривенный и, не дожидаясь чека, направился к двери. Серафима покачала головой вслед молодому человеку, потом выбила чек.

— Так что случилось, дорогая? — повторила свой вопрос Малкова.

— Ах, Зина! — воскликнула Серафима и снова стукнула ящиком кассы. — Ты ведь знаешь, что у меня был брат Коля…

— Я знаю, что у тебя не один брат, — сказала Малкова, у которой с Серафимой были доверительные отношения. — По-моему, у тебя три брата.

— Четыре, — сказала Серафима, тяжело вздохнув.

— Четыре? — переспросила Малкова.

— Да.

— Почему-то мне казалось, что у тебя три брата, — пожала плечами Малкова.

Серафима стала перечислять: Игорь, Александр, Арсений, Николай.

Она помолчала, как бы давая возможность убедиться всем, что у нее четыре брата.

— Коля погиб, — продолжала она. — В сорок втором…

— Я теперь понимаю, почему мне казалось, что у тебя три брата, — перебила ее Малкова — Я имела в виду живых…

— В сорок втором погиб Коля, — повторила Серафима. — Ему только-только перед этим исполнилось семнадцать лет.

— Совсем мальчишка, — проговорила Малкова.

— Он написал заявление в военкомат и пошел. — Серафима склонилась и прижала платок к глазам. — Пошел добровольцем…

— Что поделаешь, дорогая, — сказала Малкова, пытаясь сообразить, какое все это имеет отношение к телефонному разговору, который состоялся в кабинете заведующей. — Была война, миллионы людей погибли… Ну, разве можно так убиваться.

— У меня двоюродные братья, — вступила в разговор другая продавщица, помоложе. — В общем, было три двоюродных брата, ни один не вернулся…

— Да, да, я понимаю. — Серафима вытерла глаза платком и пошмыгала носом. — Но как вспомнишь эту проклятую войну, так и не выдержат нервы.

Малкова посчитала, что наступил удобный момент и спросила:

— Все-таки что произошло, дорогая? Ты просто не в себе, я чувствую.

— Случилось то, — Серафима посмотрела в упор на Малкову. — Случилось то, — повторила она более спокойно, — что Колю нашего еще там, на фронте, наградили орденом… Теперь этот орден будут вручать маме… Вот что случилось.

Серафима снова не выдержала и припала к платку. Нервы, конечно, у нее были слабоваты. Об этом в магазине знали давно, и если какой-нибудь покупатель делал замечание кассирше, то это, как правило, кончалось скандалом. Серафима начинала греметь ящиком, покупатель требовал жалобную книжку, Серафима кричала, и тогда выходила заведующая и объясняла про расстроенные нервы у Серафимы, сама Серафима начинала при этом так реветь, что покупателю становилось не по себе, и он тут же принимался успокаивать ее и даже извинялся. До всех, в общем, доходило, что такое у человека слабые нервы.