Владарг Дельсат – Подчинение (страница 3)

Через десять минут в школе присутствует полиция и «отец», к которому я кидаюсь будто бы в поиске защиты, что полицию озадачивает. А вот наши учителя становятся цвета стен – их опыта хватает, чтобы понять, что именно это значит. Я же играю от всей души, уже и сама верю, что меня сейчас будут убивать. Полицейские смотрят на ставшую очень суровой даму в костюме, а та рассматривает учителей. Как будто они звери какие-то, вот так она смотрит.

– Значит, не просто травля… – задумчиво произносит она. – При этом нам она не доверится… Хорошо, увозите ребенка пока домой, будем разбираться.

В автомобиле «отца» я вполне спокойна, только улыбаюсь несколько мрачно. Он догадывается, что это был театр, но учитывая, что в него поверила полиция, ничего сделать не может.

– И зачем? – интересуется он, паркуясь у дома.

– Ненавижу вас всех! – шепотом выплевываю я, чем явно его пугаю.

***

Фрау Бригитта вздыхает, глядя на то, как я обнимаю руками кружку чая. Это действительно кружка, причем металлическая. Мне она нравится, что-то в ней хорошее, как мне кажется, – хотя что может быть хорошего в обычной кружке? Но мне комфортно, а фрау Бригитта снова вздыхает, положив передо мной то, что снилось ночами, чего мне очень хотелось, что достать здесь невозможно – кусочек черного хлеба.

– Немцы изменились, Танья, – негромко произносит она. – Вот только для меня это не значит ничего, и для тебя тоже, ведь так?

– Ненавижу их… – всхлипываю я.

– Ненавидишь, – согласно кивает она. – Как и я… Тебя не приняли в душу, и ты стала волчонком. Я бы взяла тебя, но мне не дадут, стара я очень. Того и гляди помру, на радость этим палачам. – Вот тут у нее в голосе ненависть прорезается, я чувствую.

– Вы видели ту войну? – интересуюсь я, пытаясь понять ее.

– Я расскажу тебе о Коминтерне, ребенок, – медленно произносит фрау Бригитта, не отвечая на мой вопрос. – Слушай.

Оказывается, ее родители были коммунистами, но не просто, а советскими разведчиками, ну или где-то так. Их поймали и бросили в лагерь смерти, и ее вместе с ними. Фрау Бригитте было два года, и многого она не помнит, но даже то, о чем она рассказывает, заставляет меня плакать. Я никогда не буду немкой, потому что они звери, просто звери, и всё.

– В понедельник ты отправишься со своими опекунами, – второй раз она не называет «родителей» таковыми, значит, действительно понимает, – к доктору Кристоферу. Я с ним уже говорила и объяснила ситуацию. Соглашайся на то, что он предложит, но покажи сопротивление, чтобы они ничего не заподозрили.

– Вы что-то знаете, – прищуриваюсь я, потому что так не бывает просто.

– Его дед спасал евреев от гестапо, – негромко произносит она. – Он тебя хорошо поймет, девочка.

– А при чем здесь евреи? – не понимаю я, и тут, видимо, приходит время еще одного урока.

Нас, оказывается, совсем ничему не учат в школе, что касается истории, просто совсем. А может быть, немцы хотят повторить все то же самое? Ведь то, как ко мне относятся в школе, может прямо говорить об этом, и тогда я в опасности. А вдруг они теперь будут считать, что нужно уничтожить таких, как я?

От этой мысли мне становится очень не по себе. Несмотря на быструю реакцию полиции, на то, что меня не тронули, я теперь их не только ненавижу. Ведь что мешает немцам опять концлагерь организовать? И теперь не мучить, а просто убивать. Вот такой коридор, и камеры, где сжигают высокотемпературным пламенем прямо живьем…

– Тише, тише, – хлопает меня по щекам фрау Бригитта. – Что ты себе подумала?

– Представила, что меня… – тихо признаюсь я, открывая глаза на ее диване, на что она только вздыхает.

– Давай договоримся так, – она на мгновение задумывается. – Если будет совсем невмоготу, я тебе дам адрес и телефон одного человека, а он уже тебе поможет.

– С чего вдруг ему помогать мне? – я удивлена, даже очень.

– Потому что я его попрошу, – улыбается фрау Бригитта. – Не бойся.

Я не боюсь, на самом деле, уже. В душе появляется какая-то уверенность, но когда я иду домой, то внутренне готова к бою. Отобрать у меня телефон у них не выйдет – если «родители» залезут в трусы, куда я телефон свой спрятала, то я такое устрою, что одной тюрьмой дело не обойдется. «Отец» это не может не понимать, поэтому вряд ли решится.

Дома меня старательно игнорируют. Фрау Бригитта меня покормила, поэтому я запираюсь в своей комнате, сжимая в руке подарок – кусок черного хлеба, от запаха которого становится спокойнее на душе. Перед сном связываюсь с дядей Сережей, описывая ему все со мной случившееся. Он отвечает спустя несколько минут, похвалив, отчего у меня улыбка на лицо сама лезет. Хорошо, что он есть.

Суббота проходит без приключений, как и воскресенье. Я просто сижу у себя, забаррикадировав дверь. Уроки делать не хочу. В школу я ходить обязана, а вот учиться вовсе нет, так что будет война. Но такая, чтобы никто не догадался. Надо еще придумать каких-нибудь пакостей для учителей и учеников, чтобы ходили и оглядывались. Очень мне рассказ о партизанах понравился, почему бы в школе такое не устроить? Немцев мне совершенно точно не жалко.

А вот в понедельник утром меня почти силой сажают в машину и везут совсем не в школу. Если бы не фрау Бригитта, я бы испугалась, но сейчас абсолютно спокойна. Я доверяю ей, ведь она очень хорошо меня поняла. Да она сама такая! Она ненавидит немцев всей душой, зачем-то живя среди них! А я не хочу… Видеть их не хочу, слышать их не хочу, даже одним воздухом дышать!

– Что, решили сдать «недочеловека» на опыты? – зло интересуюсь я.

– Это доктор! Доктор! – восклицает «мать».

– Менгеле тоже был доктором, – усмехаюсь я, глядя на враз побледневшую «мать». – Или ты не знаешь, кто такой «черный ангел Аушвица»? Знаешь…

– Откуда ты… – начинает она и осекается, ведь я на нее смотрю, не скрывая моей ненависти. И это ее пугает, но тут «отец» выдергивает меня из машины и силой ведет куда-то.

Интересно, а если я сопротивляться начну? Орать что-нибудь веселое? Не знаю. Пока я выбираю вариант мести, оказываюсь в приемной. Девушка из медсестер смотрит на меня, а я отвечаю ей взглядом, полным страха, научилась уже почти мгновенно переключаться. Девушка становится серьезной, она поднимается, быстро отправляясь в кабинет врача.

Спустя несколько минут и я оказываюсь там же. Обычный кабинет – все бело-зеленое, вещей минимум, на столе модель мозга находится, компьютер, еще удобные стулья и сам доктор, внимательно смотрящий на меня. Я же представляю, как в школе: что он меня сейчас бить начнет или что еще хуже сделает. Доктор усмехается, покивав мне.

– Верю, – сообщает он. – Просто с ходу верю. Пока можешь маску снять и кратко рассказать, в чем дело. Бригитта говорит, ты ненавидишь немцев. А мотив?

И вот тут меня прорывает. Я рассказываю ему о мечтах ребенка, об отношении ко мне в школе и дома, о том, что я для них не человек, а так, вещь на уровне старого пылесоса, который никому не нужен, но выкидывать долго и никому не нужно. Врач слушает очень серьезно, переспрашивая отдельные моменты. С каждым новым моим словом он становится все более хмурым, но не прерывает.

– Я тебя понял, – кивает он в конце. – Тебе нужно на Родине побывать, потому что иначе ты начнешь немцев просто резать, а нам этого не надо. Марта! – зовет он кого-то. – Пригласи-ка мне опекунов девушки.

Древность. Дядя Сережа

Почему мне помогают, я не знаю. Просто не представляю себе, что именно происходит, но психиатр напугал «родителей» так, что они уже на все готовы. Держатся от меня подальше, и смотрят с брезгливостью… Или со страхом? В любом случае, доктор был очень любезен с ними, посоветовал самим меня не сопровождать. Чтобы я поняла, каково это. Ну они себя чувствуют великими родителями, вот и согласились. Связались с кем-то…

– Доктор дал тебе освобождение от школы на две недели до каникул, – сообщает мне «мать». – Это время ты проведешь в своей комнате, неблагодарная грязь.

– Вы все наци! – выплевываю я. – Ненавижу!

– Пошла вон! – визжит она, и я ухожу.

С одной стороны, это хорошо – в школу не надо ходить, но вот с чего вдруг такая доброта? Может, убить меня решили? Усыпить бдительность поездкой в Россию, а сами… Или замучить? Не знаю. Я забиваюсь в свою комнату, запираясь в ней. При этом, насколько я знаю, происходит оформление. Не знаю, какое именно, но мне главное, что меня не трогают совсем.

Ситуация, если подумать, у нас тупиковая, при этом «родители» не выкидывают, что сложно, но возможно, не сдают в… И вот стоит мне подумать о психушке, как до меня доходит. У нас в стране то, что врач сказал, топором не вырубишь, а психиатр утверждает, что часть вины в родителях, рекомендуя при этом и их обследовать. И если они поднимут волну… Короче, понятно. Вот потому и не трогают, а на исходе второй недели приезжает «сопровождающий».

– Не беспокойтесь, – слышу я громкий голос, который узнаю и из тысячи, потому что это дядя Сережа. – На коленях будет умолять простить ее.

– Очень хорошо, – радуется «мать». – Вот ее документы, можете забирать.

Я отпираю дверь, понимая, что радоваться нельзя, вряд ли дядя Сережа им рассказал, что давно знает меня. И действительно – стоит мне выглянуть, он сразу же ловит мой взгляд, ведь в лицо я его знаю. Кроме лица на дяде Сереже обнаруживается густая, но абсолютно седая шевелюра, внимательные серые глаза и дымчатые очки. Он высокий и одет в черный костюм. Снимает очки, подмигивая мне, на что я киваю. Понятно все – театр будет.