Владарг Дельсат – Подчинение (страница 2)

– Да? – на лице моем улыбка, но по телефону этого не видно.

– Почему ты не берешь трубку?! – слышится оттуда агрессивный голос «матери».

А я вместо ответа прерываю звонок, добавляя этот неизвестный номер в список заблокированных. Теперь могут звонить до морковкиного заговенья. Жалко, что сейчас не война, взяла бы автомат и всех постреляла! Интересно, а я автомат в руках удержу? Выяснить это можно, если в городе у нас есть стрелковый клуб. Надо поискать, а пока перетаскать в свою комнату хлеб и колбасу… Или колбасу не надо? Решено, хлеб и воду. Если взломают дверь, то увидят замученного родителями ребеночка, и тогда посмотрим, кому будет хуже.

Строго говоря, немцы в тупике. Что со мной при таком поведении делать, они не знают, нет у них такого опыта. Надо же, вещь взбунтовалась. Я для них не человек и никогда им не была, а «детские деньги» раз в месяц и еще статус. Потому что «отец» своей должности не получил бы, если не было б меня. В определенных кругах Германия очень консервативна. В системе образования, например, по слухам, введенной еще теми, о ком говорить нельзя.

Так что вещь я для них, игрушка. И вот тут взбунтовалась вдруг… К психиатру могут потащить, кстати. Но у психиатра тоже есть свои нюансы, мне дядя Сережа рассказал. Если с психиатром не сотрудничать, то он ничего понять не сможет. А если ничего не может понять, то и сделать тоже, так что таскать меня по докторам бессмысленно. От психолога я просто отворачиваюсь – в детстве так было. Поэтому, наверное, меня в гимназию не пустили, хотя я хотела, но «мать» сообщила мне, что я туповата, понятно почему. Так бы и расстреляла их всех.

Я иду на кухню, где занимаюсь ужином в виде бутербродов и чая, при этом откладывая себе хлеб в сторону, а сама в окно поглядываю. Этаж у нас пятый, что позволяет надеяться увидеть подъезжающую машину, ведь немцы пешком почти не ходят. Вот я и ужинаю… Воспоминания о детстве сохранили кисловатый черный хлеб, и хочется его иногда до слез, но нет у нас такого, совсем нет.

Иногда тоска такая, что просто хоть волком вой, я уже и на таблетки согласна, но нет таблеток от желания дома и мамы, просто не придумали. Если бы не дядя Сережа, я бы и не выжила наверное – умерла бы от тоски. Он как папа, как я его себе представляла в детских мечтах, готов ответить на любой вопрос и всегда для меня есть, даже ночью. Помню, когда мне захотелось хоть с кем-то поговорить… Подъехали, вижу черный «Пассат» этого, который «отец», надо быстро в комнату и запереться!

Спустя минут десять в дверь кто-то стучит. Сначала негромко, затем все сильнее. Можно шумоподавляющие наушники надеть, но я пока не буду – может проскочить информация. Но информации нет, только крики о том, что я пожалею, и стук, по-моему, ногами. Тогда я встаю, подхожу к двери и ровным, спокойным голосом сообщаю:

– Вы мне мешаете делать уроки, – главное, не смеяться, думаю я, сосредотачиваясь на том, что говорю. – Если будете стучать, я вызову полицию.

Тот факт, что полиция отреагирует, им еще как известен, потому с той стороны двери у нас занавес, а я спокойно занимаюсь тем, чем и до этого – листаю ленту новостей. Пароль у меня на телефоне – ругательная фраза по-русски. Дядя Сережа сказал, что немцы так не умеют, что в ту войну очень помогало при идентификации. Он вообще очень много о прошедшей войне рассказывает, его очень интересно слушать, потому что такое нигде не расскажут. Особенно в школе – ни о Ленинграде, ни о концентрационных лагерях. Поэтому я слушаю.

Древность. Подсказка

Утром «родители» уезжают на работу, не потрудившись меня разбудить, но у меня есть свой будильник. Учитывая, что мне четырнадцать, в случае опоздания мне будет очень неприятно. Ну их предупредят, конечно… Мелкая месть, ни на что больше не способны. А нет, записка: «Ты лишена карманных денег». А карманные деньги – это и автобус, и питание в школе. Ладно… Хотят такую игру, будет им такая, что пожалеют.

Я натягиваю джинсы, потому что в юбку в нашей школе может залезть только сумасшедший. Особенно в моем случае. Хлеб я взяла, немного денег есть, ведь проездной мне не покупали, чтобы иметь возможность шантажа и наслаждаться моим унижением. В точности как в той статье о немцах. Действуют они теперь по-другому, но не отличаются ничем. Дай им волю, они бы меня избили, да нельзя им сейчас, тюрьма за это светит. Впрочем, другие методы всегда найдут, недобитки…

Я отправляюсь в школу с тяжелым сердцем. Прогулять нельзя – с полицией искать будут, поэтому придется идти на эту каторгу. Спускаюсь, вежливо раскланиваюсь с соседями, но меня останавливает фрау Бригитта с первого этажа. У нее цепкий, внимательный взгляд, полностью седая голова, а сама она всегда в сером платье ходит. По-моему, в одном и том же, годами.

– Танья, – трудно ей мое настоящее имя произносить, – подожди, я отвезу тебя на своей машине.

– Спасибо… – я сильно удивляюсь. На машине – это я за полчаса приеду, то есть рано слишком.

У фрау Бригитты синий «Фольксваген гольф два», который выпустили лет тридцать, кажется, назад, но он еще бегает, и очень даже резво. Я забираюсь внутрь, сразу же пристегнувшись, затем грациозно усаживается и она, заводя древний, как мамонт, транспорт. Мы выезжаем с нашей улицы, проезжаем еще немного, потом только она начинает говорить.

– Тебе душно в Германии, ребенок, – мягко сообщает мне фрау Бригитта. – Ты не приняла нас, потому что твои опекуны не любят тебя.

– Мне здесь плохо, – киваю в ответ, вздыхая. – Но там у меня тоже никого нет. Я никому не нужна, фрау Бригитта.

– Я посоветую твоим опекунам специалиста, – она не называет их родителями, что еще интереснее. – Не сопротивляйся этому визиту. Возможно, у него будет рецепт. И обращай внимания не на слова, а на их смысл.

– Спасибо, – благодарю я совершенно не обязанную мне помогать женщину.

– Иди, ребенок, и да поможет тебе Бог, – она крестит меня, показывая на дверь, а я обнаруживаю, что доехала до школы. – После уроков приходи, расскажу тебе интересную историю.

– Обязательно! – обещаю я, вспомнив, что сегодня пятница. Значит, только до обеда выдержать, а потом… Потом никому не попасться – и домой.

Я прощаюсь и медленно иду в сторону школы. Как там в той книге было… Стараюсь перейти на шаг, о котором писалось, чтобы тихо ходить и при этом все слышать. Интересно, кто такой этот дядя Сережа… Надеюсь, однажды я узнаю, а сейчас я стараюсь идти мягко, осторожно, медленно входя в школу. Прокрадываюсь мимо не замечающих меня школьников и со всех ног взлетаю на наш этаж. Действительно сегодня будто и не заметили – ни обзывательств, ни попыток схватить за выпуклость, будто и не увидели совсем. Хороший метод, мне нравится.

Точно так же прокравшись в класс, сажусь на свое место – у стенки, чтобы никто сзади ничего в волосы не кинул и не схватил за что не надо. Волосы у меня короткие. Я-то длинные хотела, чтобы коса была, но кого волнуют мои желания? Поэтому пока приходится терпеть так. Но метод-то точно работает, ведь не заметили меня школьные гады, а вчера буквально к стене прижали, и… Ну и рассказали, где мне место и как я должна себе на хлеб зарабатывать, пока били.

– Внимание, класс! – резко выкрикивает фрау Митковски, отчего подпрыгивают все, по-моему. – Сесть! Сейчас вы будете отвечать на вопросы!

Не любит она нас, это сразу заметно, и обгавкивает, как овчарка буквально. Ненавижу я этих людей, так бы… Но тюрьма меня пока пугает больше, поэтому не делаю ничего. В это время в класс входит улыбчивая дама в строгом костюме. Возможно, это именно та, что опрашивать будет, поэтому я на всякий случай опускаю голову, глядя на нее из-под опавшей челки.

– Здравствуйте, дети, – как-то очень фальшиво произносит она. – Сейчас я раздам вам бланки с вопросами, вы на них ответите, а потом я буду говорить с каждым.

Вот теперь наши напрягаются, пытаясь понять, что случилось. Я бы тоже занервничала, но дядя Сережа мне уже все объяснил, поэтому я спокойна, насколько это возможно. Накручивать я буду себя потом, а сейчас надо внимательно вчитаться в вопросы… Передо мной оказывается лист бумаги, и я сразу же наклоняюсь к нему. Да, все именно так, как дядя Сережа рассказал. Значит, и отвечать буду так же…

Быстро пометив ответы, я поднимаю палец, старательно им дрожа, чтобы показать, что я готова. Мгновение – и эта дама, так нам и не представившаяся, оказывается рядом. Я сжимаюсь, будто бы от страха, а она просматривает мои ответы, чему-то хмыкнув, что ли.

– Очень хорошо, – с каким-то удовлетворением в голосе. – Пойдем, поговорим.

И вот тут я представляю, что я и есть та девочка из Саласпилса, которую мучили. Я очень хорошо воображаю, что меня сейчас будут бить, а потом убьют, чтобы сжечь. Или просто сожгут живьем. На воображение я никогда не жаловалась, поэтому к моменту, когда мы с ней подходим к двери другого класса, сейчас пустого, основная моя эмоция – это ужас. Она заводит меня в класс, но ничего не говорит, а обходит вокруг, заходя сзади. И вот в этот момент я, уже хорошо все вообразив, складываюсь в компактный комок на полу, стараясь закрыться руками.

– Вот так вот? – удивляется она, наклоняясь надо мной. – Что с тобой?

– Не надо… Не надо… Не надо… – пищу я, скованная воображаемым, но тем не менее ужасом. – Я все сделаю, только не надо…