Влада Ольховская – В одном чёрном-чёрном сборнике… (страница 19)

Гаррик очутился в небольшой комнате с решетками на окнах. На деревянных вокзальных лавках сидела пара. По всей видимости, мать и сын лет двадцати. Женщина настойчиво пихала в молодого человека что-то из вкусно пахнущих домашней едой баночек. Сын ел безучастно, но с аппетитом. «А я ничего толкового так и не принес за эти две недели, – сразу как-то расстроился Гаррик. – Надо было хоть куриный бульон сварить». Мама Гаррика считала куриный бульон панацеей от всех болезней.

Дверь чуть скрипнула, и в сопровождении шустрого молодого санитара вошла Машка. Попыталась улыбнуться Гаррику, но скривилась, чуть не заплакала и прекратила эти неуклюжие попытки. Села рядом с ним, они молчали, не зная, о чем говорить. Гаррик судорожно вспоминал хоть какую-нибудь новость, которая могла бы заинтересовать Машку, и злился на себя, что ничего не может придумать. Внезапно заговорила Машка:

– Мне здесь лекарство дают, – произнесла она жалобно. – Хорошее лекарство. Мне от него спокойно становится. Я, наверное, скоро поправлюсь, Славик…

Она вопросительно посмотрела на него.

– Конечно, – бодро начал Гаррик, сам чувствуя фальшь в своем жизнерадостном голосе. – Вот поправишься, вернемся домой, заживем как прежде. Хочешь, я тебе стиральную машину куплю? – брякнул он, уже понимая, что несет совсем не нужное.

Но Машка подхватила послушно:

– Да, скоро я вернусь, и заживем…

– Я окна помыл, Маш. Твои дурацкие занавесочки повесил, те, с рюшечками. Которые ты хотела повесить, а я не дал.

– Занавесочки?

– Ну да. Те, которые ты мне на 23 февраля подарила, – пояснил зачем-то Гаррик.

– Занавесочки… Не надо занавесочки, они пошлые, ты прав. И Он прав. И вот не надо мне стиральную машину, пожалуйста, не надо мне ее, я обойдусь, не хочу стиральную машину…

Ее голос сорвался.

– Только, Славик, ты, пожалуйста, убей его. Тогда все будет как прежде, – Машка чуть шевелила губами, ее последние слова Гаррик расслышал с трудом. Почему-то оглядываясь и тоже переходя на шепот, спросил:

– Машка, кого – его?

Мама на секунду прекратила вталкивать в сына запасы продовольствия, и оба они обернулись на Машку и Гаррика. Женщина с любопытным ужасом, молодой человек – с пониманием. Гаррику стало неуютно, захотелось тут же встать и уйти.

– Нет, Славик, я не могу, не могу назвать его по имени. Он придет и заберет меня. Опять ворвется в голову, Славик. Не вернусь, пока он в доме. Он и тебя убьет, – Машка уже почти кричала, выкатив в ужасе глаза. – Хотя он так любит тебя, так любит, но он убьет тебя, Слава. Я уже мертвая, неужели ты не видишь? Ничего не будет как раньше, Славик, не бывает у мертвых как раньше…

Уже бежал невысокий санитар из-за угла, туша на бегу сигарету. Он уводил Машку, обхватив ее тело в синем тренировочном костюме, сразу поникшее, ставшее безвольным тело. Гаррик смотрел вслед, и ужас раздирал его душу.

Потом жизнерадостная накрахмаленная докторша зачем-то рассказывала Гаррику, что по статистике будущие шизофреники, как правило, рождаются на стыке зимы и весны.

– То есть в период марта-апреля, – пояснила она. – Когда родилась Мария?

В кабинете было жарко натоплено, и на докторше в этот раз красовались бежевые классические туфли на высоких каблуках. Сапоги, сморщившись, опали в углу у батареи.

Гаррик умом понимал, что жарко, но все равно ежился от внутреннего холода.

– Кажется, 31 марта. Нет, точно 31 марта…

– Вот видите, – покачала головой докторша, имени которой Гаррик сейчас вспомнить не мог. – Она тоже попадает в эту статистическую группу.

– Маше должно быть легче от этого? – не сдержался он.

– Ей должно быть легче от всего, – психиатр ответила невозмутимо, – что снимает с ее сознания чувство вины. Ну, она не виновата же, что родилась в такое неподходящее время…

– Она выпивала в последнее время как-то… бесконтрольно, скажем, – признался Гаррик.

– Это не причина, а следствие. Скорее всего, так она пыталась глушить голоса, которые возникали у нее в голове. Есть мнение, что это наследственное. У женщин симптомы, кстати, начинают проявляться в большинстве случаев после двадцати лет. У мужчин – раньше.

Гаррик ничего не знал о давно умерших родителях Машки, поэтому просто пожал плечами. Может, и наследственное.

И тогда докторша сказала, очевидно, то, к чему его и готовила этим светским разговором: Машка пока плохо поддается лечению, таблетки действуют на нее не так, как нужно, но есть новые препараты, можно попробовать их, только требуется письменное разрешение Гаррика, так как они очень сильные.

– Конечно, конечно, – проговорил Гаррик, – все, что нужно, чтобы она поправилась.

– Но вы должны знать, – так же жизнерадостно продолжала докторша, – что детей у вас уже после этого не будет. Вернее, нормальных детей не будет. Нельзя ей рожать после этих препаратов.

– Каких детей? – Гаррик все еще не мог прийти в себя. – Чьих детей?

Докторша с сочувствием посмотрела на него:

– Вы можете не соглашаться. Можете подумать. Не торопитесь.

Гаррик не торопился. Он смотрел на съежившиеся у батареи бордовые сапоги, пытаясь сосредоточиться на главном. Машка любит детей, Машка работает в кукольном театре для детей. Вернее, наверное, уже работала. Но если он не подпишет эту бумагу, жена разорвется пополам от съедающего ее изнутри страха. Пусть лучше она будет спокойной. Как растение. Пусть будет спокойной. Не торопясь он подписал, теперь уже не веря, что Машка может поправиться от даже самых сильных и новых таблеток.

Гаррик вышел на улицу, которая после тишины больницы показалась невероятно шумной, суетной и привычно родной. Терзало неудобное чувство счастья, что он выбрался из этого склепа, а Машка осталась там. Судя по всему, очень надолго. Это он понял из слов накрахмаленной докторши.

Гаррик сам не заметил, как оказался у двери Венькиной холостяцкой квартиры. Все в том же замороженном состоянии он нажал на кнопку звонка, пробормотал что-то в ответ на дружески-недоумевающий Венькин взгляд. Оттаял немного только когда выпил дорогого коньяка, который переживающий Венька тут же и налил ему. Гаррик пил этот дорогой коньяк, потом перешли на банальную водку под селедочку все из того же изобильного Венькиного холодильника.

– Не нужно в мистические дебри от правды жизни сваливать, – Венька приговаривал, все подливая и подливая. – Жизнь, Гарик, она такая… Простая она, жизнь человеческая. В ней радости много. А ты от радости жизни в какие-то закоулки сознания убегаешь. И блуждаешь там, вплоть до госпитализации. И своей, и…

Потом появились две барышни, одна чуть косила, это почему-то делало ее невероятно близкой и родной; настолько, что утром он проснулся рядом с ней. Девушку звали Вита, она была совсем неплохой барышней, и они с Гарриком продолжили знакомство уже с другой, не Венькиной водкой. В окна пробивался тусклый свет наступающего хмурого дождливого дня, но Гаррику совсем не хотелось, чтобы наступал день. Он завесил окно плотным одеялом, включил свет и все время прикладывал палец к пьяному рту, приговаривая: «Ш-ш-ш, не шуми, соседей разбудишь».

Это невероятно веселило Виту, она хохотала, раскачиваясь на стуле до тех пор, пока не свалилась с него, нелепо задирая растопыренные ноги. Упала больно, обиделась на кого-то, засобиралась и ушла, пьяно покачиваясь. Может, она думала, что Гаррик побежит за ней, но Гаррику было лень. А потом и вовсе не захотелось. Он лег и уснул.

Снился Гаррику кукольный театр. До того явно, что чувствовал он даже запах папье-маше, свежесклеенного картона, пыльного бархатного занавеса. Продирался на представление за кулисами, среди закоулков, больших коробок, деревянных ящиков, полураскрытых пустых гримерных. Долго шел к свету, к веселой музыке, к жизнерадостному детскому смеху. Все это маячило впереди, казалось, что совсем рядом, но ускользало, стоило ему приблизиться. Даже во сне было невероятно обидно, что где-то есть этот свет и великолепное представление, а он, Гаррик, вынужден ходить вечно закрученными пыльными коридорами, темными, тесными.

«Где достают билеты на праздник? И так, чтобы в первый ряд? И радоваться жизни на этом представлении?», – думал во сне Гаррик.

Глубокий грудной голос Василисы Премудрой, явно в Машкином исполнении, зазвучал откуда-то сверху, наполняя пространство, стал – везде.

– Лишний билетик ищешь?

Во сне Гаррик ничуть не удивился, даже получилось, что он как-то ждал этот голос, надеялся на него.

– Где ты? – спросил он тихо. – Мне так одиноко здесь. И страшно. Я хочу к свету. К радости. Выведи меня. Ты же здесь работаешь, знаешь, как выйти в зрительный зал.

Василиса Премудрая немного помолчала, потом загремела снова:

– Не могу. И хотела бы, да не могу. Чудище стережет меня. Душа моя – в игле, игла – в яйце, яйцо – в сундуке. А на сундуке сидит зверь. Глаза – желтые блюдца, зубы – звезды острые, а характер у зверя ой как непрост. Освободи, Горислав, душу мою, я тебя выведу. На детское представление ты уже опоздал, но по вечерам, на закате, идут в нашем театре спектакли и для взрослых.

– Как мне освободить тебя, Машка-Василиса?

– Да ты сам знаешь…

Голос звучал все тише, собирался из пространства в потолок, улетал вдаль приглушенно.

– Убей зверя, взломай сундук, разбей яйцо. А иглу…

Исчез голос Машки-Василисы, словно и не было его. Остался Гаррик в темном коридоре один. Не знает, куда идти. Ужаснулся он и… проснулся.