Влада Ольховская – Синдром Джека-потрошителя (страница 28)

Анна знала, что ее напарник подходит для этого идеально, почувствовала еще на первой встрече с ним. Только поэтому она и согласилась вести расследование! Она была уверена, что понимает Леона, а вот теперь начинала сомневаться: разгадала ли она его до конца?

Она не ошиблась в нем, но, возможно, недооценила. Ей казалось, что перед ней типичный следователь, уставший от жизни, а теперь вернувшийся в игру. Однако сегодня в нем мелькнуло что-то еще, более сложное, скрытое за слоями цивилизованности и самоконтроля. Леон хотел рассказать ей нечто важное, она чувствовала это, и рассказал бы, если бы не явилась его ручная фурия.

И вот тут граница дозволенного для Анны заканчивалась, начиналась чужая жизнь, в которую она не должна была лезть. Если чужая душа – потемки, то чужая семья – кромешная тьма. Она не хотела осуждать Лидию Аграновскую, потому что чувствовала, что не имеет на это права. Но как же хотелось осуждать!

Анна понимала, что сегодня нужная теория не построится – слишком мало у нее было фактов, слишком сильным оказалось течение, уносившее ее мысли в совершенно другую сторону. Тяжело вздохнув, она покинула мансарду, направляясь вниз – в дом, о котором Леон пока не знал… И вот снова мысли о нем! Нет, это нужно прекращать, и чем быстрее, тем лучше.

Она не привыкла обманывать себя и осознавала, почему ей нужно немедленно остановиться, убивая в себе любое притяжение к другому человеку. Анна Солари знала и умела многое. Она знала и умела даже то, что другим людям показалось бы невозможным и неосуществимым, но в то же время она не знала и не умела того, что остальным представлялось элементарным и недостойным особого внимания.

Например, Анна Солари совершенно не умела жить.

На этот раз он пришел не вечером и не ночью, а на рассвете. Каштанчик, еще остававшаяся в постели, наблюдала за ним, осторожно выглядывая через уголок окна. Темный был почти там же, где и раньше, во дворе, он прятался в рассветных сумерках.

Она не собиралась никого звать и никому говорить о нем. Зачем, если ей все равно не поверят? Это только при Тощем мама была такой милой и смешливой. Когда они оставались наедине, она постоянно отчитывала Каштанчика за «нелепые фантазии, которых не должно быть у такой большой девочки».

Тогда Каштанчик решила просто молчать и на всякий случай не отходить от мамы. Она уже не сомневалась, что Темный следит за ней, и она понятия не имела, чего он хочет. Она с обреченностью признавала, что ей никто не поможет, не поверит, ничего не изменится…

Но она ошиблась. Этим утром Темного увидела не только она.

– Эй! – донесся со стороны их дома настороженный и злой голос Тощего. – Ты что здесь делаешь?

Каштанчик замерла, как испуганный зверек, ожидая, что будет дальше, она даже дышать боялась. Что же, Темный убежит? Он снова растворится в воздухе, как призрак? Но даже если так, ей отныне должны верить!

Вот только растворяться Темный не умел. Он попытался убежать, однако Тощий накинулся на него, они сплелись и покатились по земле в самой обычной драке.

Темный больше не был существом из другого мира, загадочным призраком, которого видела – и в которого верила – только маленькая девочка. Он был человеком из плоти и крови, самым обычным дядькой, с которым теперь дрался Тощий.

Когда-то давно Каштанчик, отдыхая в деревне, видела, как набросились друг на друга два петуха. Теперь она вспомнила об этом, потому что драка Тощего и Темного напоминала ту потасовку. Они дрались неумело, совсем не так, как показывают по телевизору. Они поднимали вокруг облака пыли, постоянно двигались, и Каштанчик, теперь уже прильнувшая к окну, не могла толком рассмотреть ни одного, ни второго. Среди пыли и грязи мелькали лица, кулаки, слышались крики и ругань, пролилась кровь, но не много…

В ранний час соседи спали, однако, услышав шум, проснулись. Это и спасло Тощего – потому что его противник побеждал. Темный был ниже его ростом, зато шире и явно сильнее. Он сбросил с себя Тощего, потянулся к камню, лежавшему неподалеку, но, услышав в домах голоса, бросился бежать. И все равно в этой схватке победил он.

А Тощему уже помогали. Выбежала перепуганная, причитающая мама, выбежали люди из соседнего дома. Они подняли его на ноги, дали воды, вытерли кровь, сочащуюся из разбитого носа. Тощий смущенно улыбался им, убеждая, что у него все хорошо и не о чем тут беспокоиться.

Он был героем дня. Заметив, что Каштанчик наблюдает за ним через окно, он махнул ей рукой, а она рассеянно улыбнулась в ответ. Наверное, теперь ей полагалось любить Тощего, правильно? Ведь он вроде как спас ее, он отпугнул Темного, и этот тип уже не вернется.

Вот только Каштанчик, наблюдавшая эту драку от начала и до конца, не могла избавиться от ощущения, что что-то тут не так. Есть подвох, но какой? Она в этом совершенно не разбиралась – и тем больше ее удивляла собственная тревога. Но она что-то видела и слышала в те короткие минуты – случайное выражение лица, удар, один из криков… Было, было там нечто такое, что теперь не давало ей покоя.

Жаль, что она никому не могла рассказать об этом. Не только потому, что Тощий отныне был всеобщим героем, которого мама могла открыто обожать. Просто у Каштанчика не находилось слов, способных описать причину ее беспокойства.

В глубине души она просто знала: что-то в этой драке пошло неправильно.

Глава 8

Энни Чэпмен

– Я – твоя жена, и ты обязан говорить мне, что происходит! Понимаешь ты это или нет? Обязан! Это – часть семейной жизни!

Леон ожидал, что почувствует гнев – и гнев действительно был, но раньше, и теперь он сменился бесконечной усталостью. Лидия, пожалуй, была права во всем. Вот только для Леона это ничего не меняло: он наблюдал за ней, наблюдал за их домом и чувствовал, что ему это не нужно.

То, что раньше казалось ему основой нормальной полноценной жизни, превратилось в бессмысленную обузу. Почему? Да потому что не он это выбрал. Все, от мелочей вроде обоев на стене до глобальных вещей вроде его брака с Лидией, было словно назначено ему кем-то, а он просто взял то, что ему предложили.

Он не винил брата и Лидию за то, что они навязали ему все это. Может, у него и было такое право, он точно не знал. Леон прекрасно понимал, что согласился на это – они не смогли бы его заставить, если бы он не согласился. Тогда ему было все равно, он пустил свою жизнь на самотек и сейчас должен был заплатить за это.

– Если хочешь, давай разведемся, – спокойно сказал он.

Он не знал, насколько в тему его фраза, он давно уже перестал слушать монолог жены. Да и важно ли это на самом деле? Ничего нового Лидия ему не скажет, ее возмущения катились по кругу: ты спал с ней, ты лгал мне, я несчастна.

Она такого оборота явно не ожидала. Лидия застыла, разгневанная, шокированная, и она по-прежнему была прекрасна, но уже как произведение искусства, к которому Леон ничего не испытывал. На произведения искусства смотрят, ими восхищаются, однако мало кто хочет оказаться с картиной Пикассо в одной постели.

– Что? – только и смогла спросить она.

– Ты сегодня, наверное, раз двадцать сказала мне, что ты несчастна. Если так, то почему бы не развестись? Зачем терпеть все это?

– Значит, ты все-таки спишь с этой синей шлюхой?! Мальвина, блин, девочка с голубыми волосами!

Леон лишь досадливо поморщился: ну зачем приплетать к этому Анну? Зачем любой разговор и спор сводить к одному и тому же: его придуманным сексуальным похождениям.

Нет, как ни странно, мысль о разводе в его сознании была совершенно не связана с Анной Солари. Он не до конца разобрался, как относится к своей напарнице, а ее сегодняшние откровения и вовсе выбили его из колеи. Однако он твердо знал: всего этого было бы недостаточно, чтобы заставить его задуматься о разводе.

Мысль о браке с Лидией вдруг превратилась в мысль о несвободе, только и всего. Он устал быть обязанным, правильным и повинующимся чужим мечтам. Брат так долго твердил ему, что нарушение супружеской верности – худшее из зол, что эта мысль кислотным шрамом въелась в подсознание Леона. «Развод», «потерянная семья» – все это было его личными чудовищами, живущими под кроватью, его личными детскими страхами. Ведь в детстве психика настолько пластична, что в монстра можно превратить что угодно при должном умении, а у Димы такое умение было.

Но детство кончилось, и многое изменилось, просто раньше у Леона не было причин сомневаться в основах, а теперь они появились. Он уже привык терпеть собственное несчастье – настолько, что даже не замечал его. Однако если Лидия тоже страдает, то зачем тогда это все? Почему у них, двух взрослых людей, не хватает смелости признать, что они допустили ошибку, и принять ее последствия? Кого они боятся, чье мнение может быть важным для них?

Он еще не укрепился в решении о разводе, и мысль о потере семьи, «самого святого», пока казалась ему противоестественной. Но ящик Пандоры уже был открыт.

– Я ни с кем не сплю.

– Даже со своей женой, – язвительно заметила Лидия.

– Еще раз говорю: все, что тебя не устраивает, ты можешь исправить с другим человеком.

– То есть измениться обязательно должна я, ты – безгрешен?

– Я такого не говорил. Просто если ты не можешь ждать меня, если тебя не устраивает то, как мы живем, то зачем терпеть это? Терпеть собственную жизнь – ты только вдумайся в эти слова!